Сквозь бумагу и тени

Гарри рухнул на каменные плиты арены, прижимая к себе тяжёлое тело Седрика. Кубок-портключ выскользнул из его руки и отлетел в сторону. В тот же миг арена взорвалась криками: кто-то закричал от радости, кто-то — от ужаса. Гарри не слышал их. В ушах гулко билось собственное сердце, а в глазах вновь и вновь вспыхивала зелёная молния. Седрик падал на землю кладбища — слишком быстро, слишком окончательно. И теперь его неподвижное тело лежало в руках Гарри. — Он мёртв… — сорвалось с губ, будто это могло объяснить, оправдать, изменить происходящее. Толпа затаила дыхание. К ним стремительно направился Дамблдор, и его лицо — обычно спокойное — было резким, суровым, исполненным скорби и ярости. — Волдеморт вернулся! — голос Дамблдора прорезал шум толпы, раскатившись эхом по трибунам. Гарри словно не услышал. Мир вокруг расплывался в пелене слёз, боли и ужаса. Он не отпускал Седрика, не в силах поверить, что всё уже кончено. На следующее утро Большой зал был наполнен запахом кофе, грохотом чашек и журчанием голосов. Но над всем этим возвышался шелест свежих выпусков Ежедневного пророка. На первой странице — огромный заголовок: «ВОЗВРАЩЕНИЕ ТОГО-КОГО-НЕЛЬЗЯ-НАЗЫВАТЬ? ЛОЖЬ ИЛИ ИСТЕРИЯ?» Под ним — портрет Гарри. Газета утверждала: никаких доказательств нет, Министерство Магии опровергает слухи, а юный мистер Поттер «поддался стрессу соревнования и воображению». Гарри читал статью, словно не свои глаза. Каждая строка жгла его сильнее, чем язвительные шёпоты за спиной. Рядом зашептались студенты: — Он всё придумал. — Да он просто хотел славы. — А Седрик? Он же мёртв! — шёпот был полон страха. — И что теперь?.. За гриффиндорским столом стояла гнетущая тишина. Гермиона сжала руки на коленях, явно сдерживаясь, чтобы не броситься спорить с газетой. Рон хмурился и переминался, избегая взгляда Гарри. В течение дня Гарри всё яснее понимал: теперь он словно оказался внутри стеклянного шара, за которым его рассматривали все вокруг. Раньше на него уже обращали внимание — Мальчик-Который-Выжил, участник Турнира, источник бесконечных слухов. Но сейчас это было другое. Теперь на него смотрели так, будто каждое его слово могло оказаться либо страшной правдой, либо нелепой ложью. И никто не знал, что выбрать. С самого утра он ловил на себе взгляды. В Большом зале, когда ученики собирались на завтрак, одни украдкой тыкали в него пальцами, другие, напротив, старались демонстративно не смотреть, словно он был прокажённым. Гарри пытался сосредоточиться на тарелке овсянки, но есть не мог — ком в горле мешал. Шёпот стоял повсюду. — Говорят, он всё придумал… — А может, он просто сошёл с ума? После всего этого… — Но почему тогда Дамблдор сказал то же самое? Имя директора звучало не реже, чем его собственное. Это ещё больше путало окружающих: как относиться к словам Дамблдора? Доверять? Или верить Министерству? Первое прямое столкновение случилось у лестницы. Гарри шёл, ссутулившись, стараясь пройти как можно быстрее. И вдруг дорогу перегородили двое слизеринцев. — Ну что, герой, — протянул один, высокий, с ухмылкой, — каково это — встретиться с Темным Лордом? Не страшно было среди настоящих магов? Гарри остановился. Несколько студентов за его спиной тоже притормозили, ожидая зрелища. — Может, он и не был там, — вмешался второй, щурясь. — Просто оплошал в Турнире и теперь сочиняет байку, чтобы прикрыть собственный позор. — Ага, — поддакнул первый. — Нашёл тело, притянул с собой, вот и вся история. С драмой, конечно, вышло хорошо. Кто-то тихо хихикнул. Гарри почувствовал, как всё внутри сжимается. В ушах гулко стучало сердце. Он хотел было закричать: «Я не вру! Вы ничего не понимаете!» Но перед глазами снова вспыхнула зелёная молния, и он увидел Седрика, падающего на землю. Слова застряли где-то глубоко в груди, обжигая горло. Он не стал отвечать. Резко шагнул вперёд и толкнул плечом слизеринца, так что тот едва не рухнул. — Эй! — возмутился тот, но Гарри уже уходил, чувствуя на спине десятки жадных взглядов. Он даже не знал, что хуже: их насмешки или собственное бессилие. Но хуже всего был шёпот. Когда он поднимался по лестнице к библиотеке, внизу раздались приглушённые голоса: — Смотри, это он… — Говорят, он специально притащил тело Седрика, которое убило одно из чудищ Хагрида, чтобы все поверили. — Да ну, думаешь он бы на такое пошёл? Гарри остановился на секунду, сжав перила так, что побелели пальцы. Специально? Слова ударили словно ножом. Ему захотелось обернуться и крикнуть: «Вы даже не представляете, каково это — держать в руках мёртвого друга!» Но он не сделал этого. В горле стоял горький ком, а внутри что-то стремительно каменело. Он шагнул дальше, не слушая, но слова всё равно гудели в голове, как назойливые осы: специально притащил тело. В библиотеке было чуть тише. Но и там он почувствовал чужие взгляды. Когда он сел за стол с книгой, через пару минут напротив него устроилась пара учеников из Хаффлпаффа. Они даже не открыли книги, только шушукались, поглядывая на него. — Думаешь, он правда это видел? — А вдруг да? — Ну, Фадж сказал, что нет. Значит, нет. Гарри закрыл книгу и вышел. Чтение не помогало, слова расплывались, потому что в голове шумело. К вечеру он понял: даже в Гриффиндоре ему больше не найти привычного уюта. Когда он вошёл в гостиную, разговоры заметно стихли. Несколько младших студентов тут же уткнулись в газету, но он заметил, что один мальчишка поспешно закрыл страницу, на которой чёрным по белому было напечатано его имя. Девочка второго курса, сидевшая рядом, бросила быстрый взгляд и словно машинально отодвинулась ближе к камину, будто Гарри мог обжечь прикосновением. Гарри прошёл мимо, стараясь не встречаться глазами. Обычно его возвращение в гостиную сопровождалось улыбками, подбадривающими словами, но сегодня тишина казалась особенно тяжёлой. Он услышал сзади чей-то полушёпот: — Я всё равно ему верю… — Тише, ещё услышат. И это было не облегчением, а наоборот — ещё больнее. Если даже те, кто верил, вынуждены прятаться со своей поддержкой, значит, он и вправду остался один. Он поднялся в спальню, скинул обувь и рухнул на кровать. Даже здесь, в такой родной башне, я чужой. Он закрыл глаза, но вместо отдыха увидел всё то же — кладбище, вспышку, падение Седрика. И бесконечное эхо шёпота: лжец, лжец, лжец. Поезд в Хогвартс-экспресс наконец прибыл в Лондон. Перрон наполнялся голосами, гулом, смехом — всё, как обычно в конце учебного года. Но для Гарри это "как обычно" уже перестало существовать. Он стоял с чемоданом и клеткой Хедвиг в руках, чувствуя, что не принадлежит этому шумному потоку. Словно мир вокруг возвращался к привычной жизни, а он застрял где-то между кладбищем и школой, между жизнью и смертью, между словами Волдеморта и гулом аплодисментов. Рядом были Рон и Гермиона. Оба держались так, словно боялись сделать лишний шаг. Они хотели поддержать — это было видно. Но каждый раз, когда их взгляды встречались с Гарри, на их лицах отражалось то, чего он больше всего боялся: растерянность. — Ну… — начал Рон, неловко почесав затылок. — В общем… Ты держись там, ладно? Слова прозвучали так буднично, что Гарри почти рассмеялся. Держись там? Как будто он собирался на каникулы в морской лагерь, а не в дом, где его ждала тётя Петунья с холодным презрением и дядя Вернон с вечной злостью. Как будто за его плечами не стояло мёртвое тело Седрика и возрождённый Волдеморт. — Конечно, — глухо ответил он, и голос показался ему чужим. Гермиона шагнула ближе. Она подняла руку, будто хотела взять его за локоть или обнять, но замерла на полпути. Её губы дрогнули. — Гарри, ты ведь знаешь… мы верим тебе. Правда. Гарри посмотрел на неё. И понял, что она говорит искренне. Но её глаза выдавали другое: страх. Она тоже боялась. Не его — а того, что он принёс с собой из ночи Турнира. Боялась даже не Волдеморта, а самой правды. Они верят. Но не знают, что с этим делать. И это было хуже, чем если бы они вообще отвернулись. — Я знаю, — сказал он, и снова почувствовал, как каждое слово выходит будто сквозь лёд. На перроне оживились голоса, студенты потянулись к выходу с платформы и зоне аппарации. Смех, прощальные крики, последние объятия. Всё это будто происходило в параллельном мире, не имеющем к нему отношения. Рон сунул руки в карманы и посмотрел в сторону. — Если что… ну, пиши. Гарри кивнул, хотя чувствовал: он будет писать, а ответов не получит, или точнее тех ответов которые ему будут так необходимы. Уж слишком ясно видел он в их взглядах эту неуверенность, осторожность. Гермиона всё-таки шагнула вперёд и обняла его. Но объятие вышло осторожным, словно она боялась, что от резкого движения он расколется. — Мы с тобой, Гарри, — прошептала она. Он хотел что-то ответить, но не смог. Слова застряли в груди. И, может, это было к лучшему — потому что он не был уверен, что справится с тем, чтобы не сказать правду: Нет, вы не со мной. Никто не со мной. Когда Рон и Гермиона пошли к своим семьям, Гарри не пошел с ними, хотя даже издалека было видно теплые приветствия. Гарри поднял руку в ответ, хотя внутри всё было пусто. Их силуэты постепенно скрылись за телами других студентов и родителей. Он остался стоять один. С клеткой, чемоданом и тяжёлым комом в груди. Казалось, что вместо сердца у него кусок льда. Так вот оно что. Вот как это будет — возвращение в мир без Седрика, с Волдемортом, который снова жив, и с друзьями, которые вроде рядом, но как за стеклом. Он шагнул вперёд, туда, где за завесой, на магловской платформе ждали Дурсли. Дядя Вернон мрачно сверкал глазами, Петунья сжала губы тонкой линией. Дадли, как всегда, держался сзади, ухмыляясь. И Гарри вдруг понял, что каникулы будут ещё тяжелее, чем он мог представить. Дом номер четыре на Тисовой улице, выглядел абсолютно так же, как и всегда. Слишком аккуратный газон, одинаковые кусты, вычищенные окна. Внешне ничто не изменилось — и именно в этом была самая страшная насмешка. Мир будто не замечал, что где-то в тени снова поднимается Волдеморт. Дядя Вернон встретил его на вокзале привычным бурчанием: — Ну наконец-то. Давай сюда, быстро, и чтоб никаких фокусов! Тётя Петунья смерила Гарри взглядом, словно он притащил с собой не чемодан, а мешок с чем-то отвратительным. Дадли кривился, стараясь держаться подальше, но в его глазах мелькала злобная радость — как всегда, когда Гарри был особенно уязвим. Первые дни дома прошли в вязкой, душной тишине. Никто с ним не разговаривал — и в то же время постоянно напоминали, что он нежеланный. Тётя Петунья оставляла еду как будто точно рассчитанную для выживания, словно по норме. Дядя Вернон рявкал, если Гарри задерживался в гостиной. Даже Дадли почти не приставал — видно, почувствовал, что этот Гарри опасен уже не волшебством, а чем-то внутри. Гарри просыпался по ночам в холодном поту, слыша в ушах шипение змеи, голос Волдеморта, видя перед глазами тело Седрика. В такие моменты он закрывал лицо руками и старался дышать тише, чтобы никто не услышал, что он снова не может справиться с кошмарами. Он не удержался и все таки писал письма. Сначала Рону. Потом Гермионе. Короткие, сбивчивые, но с надеждой: ответьте, пожалуйста, хоть что-то. Хедвиг уносила конверты в ночь, и Гарри ждал у окна, ловя каждый её взмах крыльев. Но сова возвращалась одна. Без писем. Он пытался убеждать себя: Они заняты, им трудно, они сами не знают, что сказать. Но каждый день без ответа становился ещё одним доказательством: он остался один. Вечер тянулся бесконечно. Гарри сидел у окна своей комнаты, уставившись на темноту за стеклом. Хедвиг улетела ещё утром — он послал ей очередное письмо Рону. Вернуться она должна была вот-вот, но Гарри всё сильнее сомневался, что это хоть что-то изменит. И вдруг в окно постучали когти. Гарри вздрогнул и обернулся. На подоконнике сидела не Хедвиг, а совершенно незнакомая сова. Крупная, с тёмными перьями и пронизывающими жёлтыми глазами. Она держала в клюве конверт, опечатанный тёмно-пурпурным воском. Гарри медленно открыл окно. Сова молча влетела в комнату, тяжело приземлилась на стол и протянула ему конверт. Он заметил сразу: на лицевой стороне не было адреса. Только чётко выведенное «Гарри Поттер». Ни улицы, ни дома, ничего. Гарри ощутил странный холодок вдоль позвоночника. Кто-то знает, где я? Или… им всё равно, они уверены, что письмо найдёт меня само? Руки слегка дрожали, когда он сломал печать. Почерк был ровный, строгий, будто принадлежал человеку, привыкшему к официальной переписке. Уважаемый мистер Поттер, Позвольте выразить искренние соболезнования в связи с недавними событиями. Мне известно, что на ваших плечах оказалось бремя, которого не должен был нести столь юный человек. Не удивлюсь, если вы чувствуете себя покинутым и непонятым. Так бывает — люди склонны отворачиваться от тех, кто говорит правду, слишком тяжёлую для них. Вы не обязаны мне отвечать. Но если захотите с кем-то поговорить — я буду рад вашему письму. С уважением, Вереск Гарри перечитал письмо несколько раз. Каждое слово будто было тщательно вымерено, словно автор боялся сказать лишнее. И всё же… между строк звучала столь непривычная поддержка. — Мистер Поттер… — тихо пробормотал он, ощущая странность этого обращения. Никто не называл его так уважительно, кроме преподавателей. Он откинулся на спинку стула, держа письмо в руках. Внутри боролись два чувства. Первое — недоверие. Кто этот человек? Почему пишет ему? Откуда знает? Второе — тёплый, непривычный укол: кто-то всё же думает обо мне. Хедвиг вернулась под утро — уставшая, раздражённая и, как всегда, без ответного письма. Но Гарри почти не обратил на это внимания. Письмо Вереска лежало на его столе, и взгляд снова и снова возвращался к нему. Он не стал писать ответ. Слишком много вопросов, слишком мало сил. Но в глубине души он уже понимал: это письмо изменило что-то. Впервые за долгие недели он чувствовал себя не совсем одиноким.