осколок

Дима открывает глаза, но видит не привычный потолок спальни или чужую спину, а небо. Чистое и темное. Ни звезд, ни солнца, ни луны, только бесконечный синий. Он поворачивает голову с глупой надеждой всё-таки рассмотреть родной силуэт рядом и встречает лишь такую же пустоту. Словно тут нет понятий о пространстве и его рамках, придуманных людьми. Нет ни горизонта, ни вертикали, ни глубины. Парень не знает, в каком положении сейчас находится, потому что их попросту не существует. Из-за этого выходит, что и неба нет. Есть только синий, что обволакивает, затягивает, заполняет всё. Дима решает сделать последнюю попытку «найти» себя. Смотрит вниз, и у него получается. Парень видит своё тело и руки, выставленные перед собой. Всё же что-то здесь существует. Как минимум он сам. И нечто в руках. Он не чувствует никакого предмета на них, но точно видит это. Лишь думает о том, что нужно поднести ладони ближе к лицу, как вещь самостоятельно поднимается выше, более не касаясь кожи. Останавливается на уровне шеи, и Дима разглядывает какой-то стеклянный осколок, на котором почему-то не его отражение, а знакомые карамельные глаза, искрящиеся неизвестно по какой причине. Настолько ярко, что Дима моргает. Он не знает, сколько прошло времени. А существует ли оно здесь? Что такое «время» там, где нет пространства? Он знает лишь то, что свет успевает исчезнуть и появиться перед ним вновь, однако уже полноценно. Мирослав смотрит в глаза напротив, держа осколок в правой руке. В сантиметре от чужого горла. Дима делает глубокий вдох, пытаясь заполнить лёгкие хоть чем-то. Вероятно, ничем. Буквально. — Это сон? — едва ли выговаривает он. — Во сне не могут умереть, — холодно. От Мирослава холодно. И от стекла. — Я уже не узнаю. Поцелуй меня, если это сон, — пауза, чтобы вдохнуть снова. — Пожалуйста. Только после последнего слова Дима замечает, что видит перед собой совсем не те карамельки. От сладости остались лишь последствия. Сравнить можно разве что с лакрицей. Как по цвету, так и по вкусу. Парень не знает, почему чувствует его на языке. Он не может назвать это отвратительным, но и приятного оказывается мало. Он может сказать только, что это не те карамельки, которые засели в сердце давно. Сейчас чужие глаза заполнены острыми осколками холодного стекла. Или чего-то наподобие. Не столь важно, когда они колют тебя не снаружи, как обычно и происходит, а изнутри. Прорезают мышцы и сухожилия, протыкают стенки органов, впиваются в кости. И, конечно, оставляют след инея за собой. Горячая кровь же обжигает его. А ведь он еще даже не касается Димы. Мирослав... Он ли это? Может, это правда не он? Не его глаза, не его руки, не его осколок, не его слова, не его голос. Вдруг это другой человек? Не Мирослав. Тем не менее парень перед ним тянется вперед, словно выполняя последнюю просьбу. «Выходит, это всё-таки сон?» — произносит мозг. — Я бы никогда не стал целовать тебя, — проезжается по останкам. — Даже если это сон. Дима понимает. Понимает всё. По одной фразе. Да, это Мирослав. Правда, он. Просто не тот, кем хотел бы его видеть Дима. Он никогда не хотел этого Мирослава, что держит остриё у его горла. От него парень бежал со всех ног, пытаясь ухватиться за другого. Создать другого, ненастоящего. Только быть бы счастливым. Только бы не встречать вновь кошмар всей его жизни. Но от судьбы не убежишь? Он видел «своего» Мирослава и смотрел на другого. А когда появлялся настоящий, то обзывал его чужим. Словно лучше знал, кем является парень. Хотя Мирослав никогда не был «его». Глаза Димы мёрзнут от взгляда напротив, и он вновь моргает. И вновь неизвестно насколько долго. И вновь видит что-то новое. Теперь-то всё правильно. Знакомый потолок, знакомая постель, знакомые ощущения, а за окнами ночь, поглощающая собой всё, о чём думаешь днём. Он поворачивает голову, а рядом, как обычно, лежит Мирослав, лицом к нему. — Мир, — шёпотом говорит, но парень как-то просыпается, слегка хмурясь. — Ты никогда не был моим. — Что, блять? — выражая непонимание всем своим лицом. — Дим, спи спокойно. Дима чувствует тонкую грань между реальностью и своими мыслями. Она опять острая. Напоминает осколок в руках парня, что был во сне. Он не может понять, в какую сторону прыгнуть, потому что их значения крепко переплелись в его разуме. Он уже не понимает, где настоящее, где сон. Чему можно доверять. И что за Мирослав перед ним? Мирослав ли это вообще? — Дим, ну чего ты, — обеспокоенно произносит парень перед ним. Дима не замечает, как смотрит на него и не моргает. Конечно, это вызовет беспокойство у любого. — Я не понимаю, кто ты, — едва ли переходя с шёпота, говорит. — О чём ты? Тебе плохо? — Мирослав кладёт руку на чужую щеку. Дима ощущает, словно лёд и пламя слились на его коже, образуя противоречивую смесь. Словно раскалённое ядро Земли встречается с айсбергом. Словно молния рассекает небо. Словно мягкие волны врезаются в каменистый берег. Контакт кажется невыносимым, но он не отступает, не отодвигается, не уходит. — У тебя жар, — запоздало произносит Мирослав. И так же садится, видимо, мысленно перебирая содержание аптечки. — Ты настоящий? — словно одной фразой хватает другого. Тот оборачивается. — Или тот, кого я хочу видеть? — Да что происходит? — парень задаёт вопрос в ожидании, пытается что-то увидеть в чужом лице. Но когда не получает ответ, отворачивается. — Я иду за лекарствами. Дима смотрит, как спина Мирослава исчезает за дверью, и не может ничего сделать. Потому что боится моргнуть, боится вернуться туда и опять увидеть тот осколок. Хотя, может, как раз там ему и место?