Мой Единственный Актив

Тренировочный двор их константинопольской виллы был вымощен речным песком, который глушил звук шагов. Воздух пах пылью, потом и разогретым на солнце металлом. Здесь, под палящим византийским небом, Мордред оттачивала искусство войны. И здесь же её искусство начало её предавать. Её противником был Бьорн. Седовласый гигант-варяг, чьё лицо было картой старых шрамов, а глаза цвета выцветшей морской воды видели сотни битв. Он был её учителем с тех пор, как она смогла твёрдо держать в руках укороченный меч. Он любил её своей суровой, молчаливой любовью воина к талантливому ученику. И потому он первым почувствовал, что что-то сломалось. Они сошлись в центре двора. На них были кожаные тренировочные доспехи, в руках — тяжёлые деревянные мечи, окованные тупой сталью. Обычно их спарринги были похожи на стремительный, точный танец. Но не сегодня. С первого же удара Бьорн понял, что всё изменилось. Удар Мордред был не просто сильным. Он был… злым. В нём не было расчёта, лишь глухая, слепая ярость. Он с трудом принял его на щит, и его рука до самого плеча онемела. — Спокойнее, принцесса, — прорычал он, отступая на шаг. — Ты не на стене Хадриана. Это тренировка. — Я спокойна! — выкрикнула Мордред, и её голос сорвался. Она снова бросилась на него, но это была не атака фехтовальщика. Это был напор берсерка. Она не искала брешь в его обороне. Она пыталась проломить её грубой силой. Её зубы были стиснуты, на лбу выступила испарина. Она билась не с Бьорном. Она билась с чем-то внутри себя, и старый варяг был лишь наковальней, по которой она со всей силы била молотом своего гнева. Моргана наблюдала за этим с затенённой галереи, и её холодный ум анализировал происходящее. Она видела диссонанс. Тело Мордред двигалось с идеальной точностью, отточенной годами тренировок, но каждый удар был отравлен избыточной, грязной силой. Это было похоже на то, как если бы гениальный хирург пытался оперировать мясницким топором. Неэффективно. Опасно. — Достаточно, принцесса! — крикнул Бьорн, когда очередной удар едва не выбил щит из его рук. Он отбросил её меч в сторону и схватил её за плечи. — Что с тобой происходит? Твой гнев делает тебя слепой! — Я не гневаюсь! — прошипела она, пытаясь вырваться. Её лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. И в этот момент это случилось. Деревянный меч, всё ещё сжатый в её руке, вспыхнул. Не пламенем. Он раскалился изнутри, подёрнулся багровым свечением, и воздух вокруг него зашипел. Магическая энергия, драконья кровь, не найдя выхода в бою, прорвалась наружу, превратив учебное оружие в смертоносный клинок. Бьорн отшатнулся, инстинктивно убирая руки. Он смотрел не на меч. Он смотрел на лицо Мордред. Девочка сама с ужасом уставилась на то, что держала в руке. Она не хотела этого. Она не контролировала это. Оно просто вырвалось, как кашель, как спазм. Сила, живущая в ней, была не послушным псом, а диким, бешеным зверем, который грыз её изнутри. Моргана всё видела. Она видела не просто провал в дисциплине. Она видела симптом болезни. Болезни, которую она сама создала. Её идеальный актив давал сбой на самом фундаментальном уровне. — Прекратить, — её голос прозвучал с галереи тихо, но властно. Свечение меча погасло так же внезапно, как и появилось. Мордред, тяжело дыша, разжала пальцы. Деревянный, обугленный меч глухо стукнулся о песок. Она не смотрела ни на Бьорна, ни на мать. Она смотрела на свои собственные руки. С таким выражением, словно это были руки не воина, а прокажённого. С выражением абсолютного, безысходного отвращения. Она развернулась и, не сказав ни слова, молча ушла с тренировочной площадки, оставив Бьорна и свою мать наедине с тяжёлым, гнетущим пониманием: что-то идёт не так. Совсем не так.

***

После инцидента на тренировочном дворе Моргана сменила тактику. Проблема была очевидна: избыток неконтролируемой энергии. Решение, с точки зрения её логики, было столь же очевидно: если физические тренировки усиливают хаос, значит, нужно обратиться к дисциплине ума. Она прекратила спарринги. Вместо этого в их доме появился новый учитель. Не воин и не философ. Это был тихий, как тень, человек с выбритой головой и в простых одеждах, прибывший из далёкого Египта. Один из тех, кого называли «гностиками», хранитель тайных знаний, утверждавший, что материя — это тюрьма, а истинная сила заключается в освобождении духа через познание. Он не учил Мордред сражаться или колдовать. Он учил её неподвижности. Часами он заставлял её сидеть в пустой комнате, скрестив ноги, и «созерцать свой внутренний мир». Для Мордред это было пыткой, куда более страшной, чем любой бой. Её природа требовала движения, действия, борьбы. А её заставляли сидеть и слушать тишину. В этой тишине она слышала лишь рёв своей собственной силы, мечущейся в клетке её тела, как дракон в пещере. — Ты должна отделить своё «я» от своей силы, — монотонно говорил гностик. — Она — не ты. Она — дикий конь, а ты — всадник. Ты должна усмирить его, а не сливаться с его яростью. Но Мордред не могла отделить. Эта сила была ею. Это была её кровь, её суть. Попытка отделиться от неё была похожа на попытку приказать собственному сердцу перестать биться. Каждый урок заканчивался одинаково: девочка вскакивала, её дыхание было сбитым, а по вискам струился пот. Она не могла найти внутри себя тишину. Там был только огонь. Моргана наблюдала за этими уроками, и её раздражение росло. Её инвестиция в «духовного наставника» не приносила дивидендов. Она видела, что Мордред становится лишь более замкнутой и несчастной. Параллельно она пыталась действовать сама, со своей, магической стороны. Она отвела дочь в свою лабораторию — комнату, заставленную ретортами, астролябиями и книгами в кожаных переплётах. Она пыталась научить её магии фей. — Твоя сила груба, — говорила она, сплетая пальцами сложные узоры из световых нитей. — Она бьёт тараном. Но истинная магия — это шёлк. Это иллюзия. Это обман. Ты должна научиться не кричать, а шептать. Она показала Мордред, как создать простую иллюзию — светящегося мотылька, порхающего по комнате. — Повтори. Мордред сосредоточилась. Она вытянула руку, пытаясь сплести энергию так, как показывала мать. Но её сила не желала подчиняться. Вместо изящного мотылька из её пальцев вырвался сгусток багровой энергии, который ударил в стену, оставив на камне оплавленное, дымящееся пятно. — Я не могу! — в голосе Мордред было отчаяние. — Она не слушается! Она хочет только ломать! — Ты просто не стараешься! — холодно ответила Моргана, её терпение было на исходе. Провал проекта выводил её из себя. — Контроль — это вопрос воли. У тебя её недостаточно. Это были жестокие слова, и она знала это. Но она не умела иначе. Она видела проблему и пыталась устранить её прямым давлением. Она не понимала, что лишь усугубляет её. Кульминацией стал день, когда гностик, после очередного провального урока, пришёл к ней. — Я ухожу, госпожа, — сказал он тихо. — Я не могу научить её. — Вы просто некомпетентны, — отрезала она. — Возможно, — не стал спорить мудрец. — Но я думаю, дело в другом. Вы пытаетесь построить дамбу посреди бушующей реки. Но есть реки, которые нельзя перегородить. Их можно лишь направить в новое русло. Иначе они снесут любую дамбу и затопят всё вокруг. Он поклонился и ушёл. В тот вечер Моргана впервые признала, хотя бы самой себе, что её методы не работают. Дисциплина, знания, воля — весь её арсенал оказался бесполезен. Она стояла у окна, глядя на огни ночного Константинополя, и чувствовала себя так же, как в ту ночь, когда проиграла Артурии. Беспомощной. Она столкнулась с проблемой, у которой не было логического решения. Она потерпела полное поражение как наставник. И это заставило её, отбросив гордость, пойти на последний, самый нелогичный и отчаянный шаг.

***

Дни после ухода гностика превратились в тягучую, молчаливую войну. Мордред почти не выходила из своей комнаты. Моргана, запершись в своей лаборатории, пыталась найти решение в древних текстах, но каждый фолиант говорил лишь о том, как высвободить или направить силу для разрушения. Ни один не учил, как её усмирить. Золотая клетка стала настоящей тюрьмой. Безопасность превратилась в удушье. Отчаяние для такой натуры, как у Морганы, было не эмоцией, а аналитическим состоянием. Оно означало, что все известные переменные и методы исчерпаны, и для решения задачи требуется ввод новых, ранее не учитываемых данных. Она сидела за своим столом, заваленным свитками, и методично, как составляла бы бизнес-план, анализировала свой провал. Проблема: Актив «Мордред» нестабилен. Внутренняя энергия носит разрушительный характер, что ведёт к саморазрушению актива и представляет угрозу для окружения. Применённые методы: Физическая дисциплина (фехтование) — провал (ведёт к эскалации). Духовная дисциплина (медитация) — провал (неприменимо к природе актива). Магическая дисциплина (обучение) — провал (несовместимость типов энергии). Вывод: Стандартные методы контроля неприменимы. Требуется нестандартный подход. Что она упустила? Она перебирала все аспекты жизни Мордред. И наткнулась на слепое пятно. Она обеспечила её безопасность, обучение, физическую подготовку. Она дала ей всё. Кроме одного. Цели. Природа Мордред — это природа оружия. А оружие, которое не используют, ржавеет или взрывается на складе. Все её попытки «обезвредить» дочь были изначально провальными. Она пыталась превратить меч в плуг. Но что, если нужно было не менять природу меча, а просто найти для него другую цель, кроме убийства? Эта мысль была для неё новой и неудобной. Она вела в область, которую она презирала, — в область созидания ради созидания. Но отчаяние было сильнее презрения. Она встала и пошла по своему дому, впервые за долгое время глядя на него не как на крепость, а как на… среду обитания. Что здесь могло дать цель? Книги? Мордред прочла их все. Оружие? Оно было источником проблемы. Музыка? Искусство? Всё это было для неё лишь «непродуктивным времяпрепровождением». Её путь привёл её к заднему двору, где располагались хозяйственные постройки. И её нос уловил запах, который она не чувствовала уже давно. Запах угля, раскалённого металла и пота. Она заглянула в приоткрытую дверь кузницы, которую держала для починки оружия и доспехов своих людей. У горна, спиной к ней, стоял старый мастер-грек, Димитрий. Он не чинил меч. Он, напевая себе под нос, выковывал из куска железа что-то маленькое и изящное. Это была виноградная лоза из металла, которой он собирался украсить ворота своей собственной хижины. Моргана смотрела, как под точными, размеренными ударами его молота бесформенный кусок раскалённого металла обретает форму, как в нём появляется жизнь. Она видела, как грубая сила, та самая разрушительная сила огня и удара, порождает нечто прекрасное. Она видела процесс, обратный тому, что происходило с её дочерью. И в её мозгу, в её холодном, аналитическом мозгу, что-то щёлкнуло. Это было не озарение. Это была гипотеза. Рискованная, иррациональная, но единственная, которая у неё осталась. Что, если направить разрушительную силу Мордред не внутрь, на самоконтроль, а вовне? Но не на живую цель, а на мёртвую, податливую материю? Что, если научить её не сдерживать энергию, а трансформировать её? Она не стала ничего говорить Димитрию. Она молча ушла. Вечером она пришла к Мордред. Девочка сидела на кровати, глядя в стену. — Завтра ты не будешь заниматься с учителями, — сказала Моргана. Мордред даже не посмотрела на неё. — Завтра ты идёшь в кузницу. Будешь помогать мастеру Димитрию. На этот раз Мордред подняла на неё глаза. В них было недоумение и обида. — В кузницу? Махать молотом? Я не простолюдинка. — Ты — оружие, которое не умеет себя контролировать, — холодно ответила Моргана, возвращаясь к привычной ей роли инженера. — Возможно, поняв природу металла, ты начнёшь понимать и свою собственную. Это не просьба. Это приказ. Она не знала, сработает ли это. Скорее всего, нет. Но это был последний вариант в её списке. Последняя отчаянная попытка инженера починить механизм, используя совершенно непроверенную, почти алхимическую технологию. Она ещё не понимала, что только что случайно наткнулась на единственно верное решение.

***

Кузница встретила Мордред адом. Не метафорическим, а вполне реальным. Жар от горна был удушающим, он высушивал слёзы прямо на ресницах. Воздух был густым от запаха угля и металлической окалины. Рёв мехов оглушал. Для девочки, привыкшей к прохладе библиотек и чистоте тренировочного двора, это место было оскорблением. Мастер Димитрий, старый грек с руками, похожими на корневища древнего дуба, посмотрел на неё без особого энтузиазма. Он получил приказ от Госпожи и должен был его выполнить. — Бери молот, дитя, — проскрипел он. — Будешь учиться расплющивать крицу. Это была самая грязная, самая тупая и самая тяжёлая работа. Нужно было брать раскалённый добела кусок губчатого железа из горна и бить по нему огромным молотом, выбивая шлак. Сноп искр при каждом ударе обжигал кожу. Молот был тяжёлым, неповоротливым, он жил своей жизнью. Мордред восприняла это как очередное унижение. Наказание. Её, дочь королевы, наследницу рода Пендрагонов, заставили выполнять работу раба. Первые несколько дней она работала молча, стиснув зубы. Вся её внутренняя ярость, вся её разрушительная сила теперь была направлена на этот бесформенный кусок металла. Она била по нему не как ученик кузнеца, а как палач, казнящий своего врага. — Не так! — рычал Димитрий. — Ты не бьёшь! Ты дерёшься с ним! Железо не любит, когда с ним дерутся. Оно любит силу, но силу умную! Но она не слушала. Она была слишком поглощена своей ненавистью. К этому месту, к этому старику, к матери, которая её сюда сослала, и больше всего — к самой себе. Каждый удар молота был ударом по её собственной клетке. Она работала до полного изнеможения, пока руки не покрывались волдырями, а мышцы не отказывались слушаться. Она падала на солому в углу кузницы и засыпала мёртвым сном без сновидений, а утром всё начиналось снова. Моргана приходила каждый день. Она не заходила внутрь. Она стояла в дверях, в тени, и наблюдала. Её гипотеза, казалось, проваливалась. Мордред не трансформировала свою энергию. Она просто выплёскивала её самым примитивным способом. Разрушение оставалось разрушением, сменилась лишь цель. Она видела, как её дочь, её идеальный проект, покрывается копотью и грязью, как её тонкие аристократические руки грубеют. И в её душе боролись разочарование инженера и что-то ещё, новое, похожее на… жалость. Она была на грани того, чтобы прекратить этот бессмысленный эксперимент. Переломный момент произошёл в конце второй недели. Мордред в очередной раз со всей яростью опустила молот на раскалённый кусок железа. Но она была слишком утомлена, удар получился неточным. Молот соскользнул, и кусок раскалённого шлака отлетел в сторону, попав ей на предплечье. Она вскрикнула не столько от боли, сколько от неожиданности и унижения. Она отбросила молот и уставилась на шипящий ожог на своей руке. Это было последней каплей. Слёзы ярости и бессилия хлынули из её глаз. Она, способная силой мысли раскалить сталь, оказалась бессильна перед обычным куском шлака. — Ненавижу! — закричала она, ударив кулаком по наковальне. — Ненавижу это всё! Эту грязь! Этот молот! Ненавижу! Димитрий, который до этого молча наблюдал за ней, подошёл и плеснул на её ожог холодной воды. — Да, — сказал он спокойно, глядя в её заплаканные, яростные глаза. — Ты ненавидишь. Ты полна огня. Как и этот горн. Но что ты делаешь со своим огнём, дитя? Ты просто выжигаешь им всё вокруг. И в первую очередь — саму себя. Он взял щипцами раскалённый кусок железа, над которым она только что трудилась, и положил его обратно на наковальню. — А я? Я беру огонь из горна и говорю ему, куда идти. Я беру свой молот и не бью им, а направляю. И из того же самого огня и того же самого железа, которые ты так ненавидишь, я создаю… — он указал на стену, где висел недавно законченный меч, — …красоту. Мордред проследила за его взглядом. Меч был идеален. Его лезвие переливалось узорами дамасской стали, гарда была простой, но изящной. Он был одновременно смертоносным и прекрасным. — Сила — это не ярость, дитя, — закончил старик. — Сила — это контроль. А контроль рождается не из ненависти. Он рождается из уважения. К огню. К металлу. И к самому себе. Пока ты не начнёшь уважать то, что внутри тебя, ты будешь лишь рабой своего огня. А теперь — за работу. Он вернулся к своему верстаку, оставив её одну перед наковальней. Мордред долго стояла, глядя на свои обожжённые, грязные руки. Слова старика, простые и грубые, достигли той глубины, куда не могли проникнуть ни мудрость гностика, ни приказы матери. Она впервые посмотрела на кузницу не как на место пытки, а как на… зеркало. Этот ревущий горн, эта бесформенная раскалённая сталь, этот тяжёлый молот — всё это было отражением того, что творилось у неё в душе. Она подняла молот. Он показался ей не таким тяжёлым, как раньше. Она взяла щипцы, достала из огня крицу и положила её на наковальню. Она замахнулась. Но на этот раз, перед тем как ударить, она на мгновение замерла. И попыталась не приказать, а… послушать. Почувствовать. Удар получился другим. Звонким, чистым, уверенным. И сноп искр полетел именно туда, куда было нужно. Моргана, стоявшая в тени, всё видела. И она поняла, что её гипотеза была верна, но не так, как она думала. Дело было не в трансформации энергии. Дело было в обретении контроля через созидание. И этот контроль её дочери дала не она, великая ведьма и стратег, а старый, мудрый кузнец. Она почувствовала укол ревности. И, к своему ужасу, — благодарности. С того дня всё изменилось. Мордред больше не дралась с кузницей. Она стала её частью. Она приходила раньше Димитрия и уходила позже него. Она научилась слушать дыхание горна, понимать язык цвета раскалённого металла, чувствовать усталость стали под ударами молота. Ярость внутри неё никуда не делась. Но теперь это была не слепая, разрушительная стихия. Это был огонь в сердцевине домны — контролируемый, сфокусированный, направленный на созидание. Старый Димитрий, видя эту перемену, начал учить её по-настоящему. Он показал ей секреты сварки разнородных металлов, научил вытягивать из стали душу, создавая узоры на клинке. Он учил её не ремеслу, а искусству. И Мордред впитывала всё с гениальностью, которая была частью её природы. Её магия, её драконья кровь, оказалась невероятным подспорьем. Она инстинктивно чувствовала напряжение в металле, знала, когда он готов принять форму, а когда может треснуть. Её руки, благословлённые силой, держали молот так же легко, как другие держали перо. Она начала с простого — гвозди, подковы, скобы. Затем перешла к ножам, топорам. А потом — к мечам. И здесь её талант раскрылся в полной мере. Она создавала не просто оружие. Она создавала произведения искусства, в которых смертоносная функциональность сочеталась с неземной красотой. Каждый клинок, вышедший из-под её молота, был идеально сбалансирован, каждая линия — безупречна. Моргана продолжала наблюдать. Она видела, как меняется её дочь. Из её движений ушла угловатая ярость, в них появилась плавная, уверенная сила. Она стала спокойнее, молчаливее, но в этом молчании больше не было угрюмости. Было сосредоточение. Она всё ещё была оружием. Но теперь — оружием, которое познало само себя. Однажды Моргана пришла в кузницу и увидела, что Мордред работает над чем-то необычным. Не над мечом. Она сваривала вместе тончайшие стальные пластины, изгибая их, придавая им форму лепестков. — Что это? — спросила Моргана, нарушив их негласное правило не разговаривать во время работы. Мордред, не отрываясь от дела, ответила: — Учитель получил заказ. На металлическую розу для ворот. Он сказал, что это слишком тонкая работа для него. Что его руки уже не те. И позволил попробовать мне. Моргана смотрела, как её дочь, создание, рождённое для войны, с невероятной осторожностью и нежностью выковывает из стали хрупкий цветок. Это зрелище было настолько нелогичным, настолько противоречащим всему, что она знала и планировала, что она просто стояла и молчала. Через неделю Мордред закончила. Роза была великолепна. Она выглядела так, словно была живой, лишь по какой-то прихоти богов созданной из вороненой стали. Димитрий, глядя на работу ученицы, лишь крякнул, и в его глазах блеснула гордая слеза. Он сказал, что это лучшая работа, которую он видел за свои семьдесят лет. Мордред отнесла розу заказчику. А на следующий день пришла к матери. — Ты была права, — сказала она. Моргана вопросительно подняла бровь. — Я поняла. Природу металла. И свою. — И какова же она? — спросила Моргана, ожидая услышать что-то о силе или прочности. — Она податлива, — ответила Мордред. — Любую сталь можно сломать, если бить по ней бездумно. Но если понять её, нагреть и направить, из неё можно сделать что угодно. И меч, и розу. Дело не в стали. Дело в кузнеце. В этот момент Моргана поняла, что её дочь повзрослела. Не по годам. А по мудрости. Она нашла свой собственный ответ, свою философию. И эта философия была проще и одновременно глубже всех тех, что Моргана пыталась навязать ей. Эта перемена отразилась на всём. Мордред вернулась к тренировкам с Бьорном, и теперь их спарринги были похожи на идеальный танец. Она вернулась к книгам, но теперь читала не только трактаты о войне, но и стихи, и труды о гармонии и красоте. Какофония внутри неё стихла. Оркестр, наконец, нашёл своего дирижёра. Проблема была решена. Актив стабилизирован. Моргана-инженер должна была быть довольна. Но Моргана-мать, та её часть, которую она сама ещё не до конца осознавала, чувствовала странную смесь гордости, облегчения и… грусти. Её дочь нашла свой путь сама. Она больше не нуждалась в её планах, в её тотальном контроле. Она становилась самостоятельной. И это пугало Моргану гораздо больше, чем все пророчества Мерлина.

***

Прошёл почти год с тех пор, как Мордред впервые переступила порог кузницы. Она уже не была ученицей. Она стала мастером, чьё имя шёпотом произносили в гильдии оружейников Константинополя. Таинственная девушка из дома «западной госпожи», которая создавала клинки такой красоты и силы, что за них платили целые состояния. Но она редко работала на заказ. Кузница была её личным пространством, её способом думать и дышать. Моргана давно приняла эту новую реальность. Она видела, что её дочь обрела равновесие. Она должна была быть довольна. Но её беспокоило расстояние, которое, как ей казалось, выросло между ними. Мордред стала самодостаточной. Она больше не нуждалась в её ежечасном контроле, в её уроках и стратегиях. Они жили в одном доме, но иногда Моргане казалось, что дочь находится от неё дальше, чем когда они пересекали штормовое море. Она не знала, как преодолеть эту пропасть. Все её навыки — манипуляция, давление, расчёт — были здесь бесполезны. Однажды вечером Мордред вошла в её кабинет. Моргана, как обычно, сидела над картами и торговыми отчётами. Дочь молча подошла и положила на стол предмет, завёрнутый в мягкий бархат. — Это тебе, — сказала она. В её голосе, обычно ровном и уверенном, слышалась непривычная робость. Моргана с настороженным любопытством развернула ткань. Её дыхание на миг прервалось. На бархате лежала брошь. Это была не просто брошь. Это было чудо. Выкованная из тёмной, почти чёрной дамасской стали роза, каждый лепесток которой был выточен с неправдоподобной точностью и изяществом. Сталь была обработана так, что казалась живой, переливаясь на свету, как тёмный шёлк. Но это было не всё. В сердцевине розы, там, где должны были быть тычинки, мерцал один-единственный, идеально огранённый аметист — точно такого же цвета, как глаза самой Морганы. Камень был не просто вставлен в оправу. Он был оплетён тончайшими стальными нитями, которые вырастали из лепестков и переплетались над ним в сложный узор, отдалённо напоминающий кельтские узлы её далёкой родины, о которой Мордред могла знать лишь из редких рассказов старых рыцарей. Моргана взяла брошь в руки. Она была тяжёлой, весомой, но при этом выглядела хрупкой. И она почувствовала это. В металл было вплетено… тепло. Не магия. Не заклинание. Это было остаточное эхо сотен часов кропотливого труда, концентрации, воли. И чего-то ещё. Чего-то, для чего у Морганы не было названия. — Я… — тихо начала Мордред, глядя куда-то в сторону, — …я видела, как ты иногда смотришь на эскизы той розы, что я делала для ворот. Я подумала… что у тебя должна быть своя. Только лучше. Моргана молчала, переводя взгляд с броши на лицо своей повзрослевшей дочери. И она поняла. Это не было платой за уроки. Это не было попыткой задобрить. Это был… диалог. Мордред говорила с ней на том единственном языке, который теперь понимала в совершенстве. На языке стали и огня. Она говорила: «Я вижу тебя. Я знаю, что тебе нравится. Я потратила своё время и свой талант, чтобы создать что-то для тебя. Просто так». Она вспомнила свою первую жизнь. Подарки, которые она делала своей первой дочери — дорогие, бездушные вещи, купленные ассистентами. Но едва ли их можно было назвать подарками! Не называют же подарками вещи, сама идея которых умещается в одно слово — «издёвка». Подарки, которые она получала сама — всегда с подтекстом, всегда с целью. Она никогда, ни в одной из двух жизней, не получала ничего подобного. Ничего, что было бы создано для неё. — Она… — начала Моргана, и её голос, который не дрогнул перед лицом Артурии, дал трещину, — …она идеальна. Она не стала убирать брошь в шкатулку. Она встала, подошла к зеркалу и приколола её к тёмному бархату своего платья, прямо у сердца. Холодная сталь и сияющий аметист. Её дочь и она. Разрушение и контроль. Сила и красота. Всё это было там, в этом маленьком произведении искусства. Она повернулась к Мордред. И впервые за долгое время позволила себе улыбнуться. Не своей обычной, острой, как стилет, усмешкой. А настоящей, едва заметной, но тёплой улыбкой. — Спасибо, — сказала она. Простое слово, которое она почти никогда не использовала. Мордред, увидев эту улыбку, тоже улыбнулась в ответ. Смущённо, почти по-детски. И в этот момент пропасть между ними исчезла. Они не стали ближе в обычном понимании. Они просто… нашли точку соприкосновения. Новый, общий язык. И Моргана, глядя на свою дочь, которая создала нечто прекрасное из хаоса и ярости, впервые почувствовала укол того, что люди называли гордостью. Не за успешный проект. А за своего ребёнка. Это было новое, странное и пугающее чувство. И оно было первым настоящим шагом на пути превращения инженера в мать.

***

Годы текли, как спокойная, полноводная река. Мордред росла. Из угловатого, яростного подростка она превратилась в высокую, статную девушку. Её мастерство в кузнице достигло легендарных высот, а владение мечом стало таким, что даже Бьорн признавал её равной себе. Бури внутри неё утихли, сменившись глубоким, как океан, самоконтролем. Моргана, наблюдая за ней, почти позволила себе поверить в то, что они победили. Что они сбежали от судьбы, от пророчеств, от Британии. Она управляла своей теневой торговой сетью, приумножая богатство, которое обеспечивало их безопасность. Их жизнь была упорядоченной, предсказуемой и, по её меркам, идеальной. Но прошлое никогда не умирает. Оно лишь засыпает. Пробуждение началось с малого. В порт Константинополя прибыл корабль из Британии, первый за долгое время. Война с саксами, по слухам, шла всё хуже, и король Артур искал союзников и наёмников. Вместе с купцами в город проникли и слухи. Слухи о сияющем Камелоте, о доблести рыцарей Круглого Стола и о Короле, который в одиночку держит на своих плечах целый мир. Эти слухи просачивались в их дом через наёмников, через торговцев, через слуг. Мордред слушала их с отстранённым любопытством. Для неё Британия была почти мифом, сказкой, которую она знала лишь из обрывочных рассказов матери. Она знала, что рождена там, но не чувствовала никакой связи с этой землёй. Моргану же эти слухи раздражали. Они были как сквозняк из заколоченной комнаты, полной призраков. Она запрещала говорить о Британии в своём доме, но это было всё равно что пытаться запретить ветру дуть. А потом прошлое постучало в их дверь. Буквально. Однажды вечером Каэлан доложил, что у ворот гость. Рыцарь из Британии. Он просит аудиенции у «Госпожи с Запада». Он был один. Моргана напряглась. Кто мог её найти? Кто осмелился? — Впусти его, — приказала она. — Обыскать. Проводить в малый зал. Усилить охрану по периметру. Она надела на себя маску холодной, неприступной властительницы, приколов к платью стальную розу Мордред, которая стала её неизменным атрибутом. В зал ввели рыцаря. Он был высок, широкоплеч, со светлыми волосами, выбивавшимися из-под кольчужного капюшона. Когда он снял шлем, Моргана не узнала его. Но память старой Морганы-феи отозвалась уколом ненависти и… чего-то ещё. Чего-то похожего на сожаление. Это был сэр Гавейн. Племянник Артурии. Один из величайших рыцарей Круглого Стола. Он выглядел старше, чем в её воспоминаниях. В уголках его глаз залегли морщины, а во взгляде была бесконечная усталость. — Леди Моргана, — сказал он, склонив голову. В его голосе не было враждебности, лишь констатация факта. — Сэр Гавейн, — ответила она холодно. — Долгий же путь вы проделали, чтобы нарушить моё уединение. Надеюсь, причина была веской. Иначе мне придётся счесть это оскорблением. Гавейн не обратил внимания на угрозу. Он смотрел не на неё. Его взгляд был прикован к девушке, которая бесшумно вошла в зал и встала за спиной матери. На Мордред. Он смотрел на её платиновые волосы, на её аристократические черты, на то, как она держала себя — с врождённым достоинством воина-короля. Но главное — он смотрел в её глаза. В зелёные, как у Артурии, глаза с золотыми искрами Пендрагонов. — Так это правда, — прошептал он, и в его голосе была не ненависть, а потрясение и горечь. — Пророчество Мерлина… оно не солгало. — Пророчества — это сказки для простолюдинов и оправдание для королей, — отрезала Моргана. — Говори, зачем пришёл, рыцарь. Моё время дорого. Гавейн оторвал взгляд от Мордред и посмотрел на Моргану. — Я пришёл не по приказу Короля. Артур не знает, что я здесь. Я пришёл, потому что мой долг — защищать Британию. Всеми способами. — И ты решил, что лучший способ — отправиться в одиночку за тысячи миль, чтобы найти ведьму-изгнанницу? Смелый, но глупый план. — Я пришёл не воевать, — сказал Гавейн, и его усталость, казалось, стала почти осязаемой. — Я пришёл просить. Нет. Умолять. Моргана замерла. Рыцарь Круглого Стола. Гордый Гавейн. Умоляет? Это было немыслимо. — Британия умирает, Моргана, — продолжил он, и в его голосе зазвенела боль. — Саксы на востоке, ирландские рейдеры на западе, пикты на севере. Лорды грызутся за власть. Урожаи скудны. Народ теряет веру. Рыцари гибнут каждый день. Круглый Стол… он почти пуст. Мы проигрываем. Не потому, что враг сильнее. А потому, что надежда иссякла. Артур держится на одной лишь силе воли, но даже она не безгранична. — Трогательная история, — холодно заметила Моргана. — Но какое это имеет отношение ко мне? Меня изгнали из этого тонущего корабля. Я нашла себе новую гавань. — Ты — фея крови. В тебе сила этой земли, — Гавейн шагнул вперёд. — Твоя магия… она может переломить ход войны. Она может исцелить землю. Она может вернуть людям надежду. Моргана рассмеялась. Горьким, лишённым веселья смехом. — И почему же я должна это делать? Ради сестры, которая вышвырнула меня? Ради королевства, которое меня прокляло? — Не ради них, — сказал Гавейн, и он посмотрел на Мордред. — Сделай это ради неё. Мордред, молчавшая всё это время, напряглась. — Она — дочь Британии. Её кровь отсюда. Какое будущее ты ей готовишь? Жизнь богатой торговки в чужой стране? — в голосе Гавейна зазвучала страсть. — Разве для этого она рождена? Посмотри на неё! В ней течёт кровь королей! Её место не здесь, в этом душном городе. Её место там, где дует ветер с Авалона! Вернись. Помоги нам. И Король… Король простит. Он признает её. Она станет принцессой. Она получит то, что принадлежит ей по праву. Это было искушение. Искушение, бьющее в самую цель. Не в амбиции Морганы. А в её материнский инстинкт. Он предлагал Мордред не просто королевство. Он предлагал ей… дом. Корни. Принадлежность. Всё то, чего у них не было. Моргана посмотрела на дочь. Мордред смотрела на Гавейна, и в её глазах читался сложный клубок эмоций. Любопытство. Недоумение. И что-то ещё. Что-то, похожее на тоску по тому, чего она никогда не знала. Прошлое не просто постучало в дверь. Оно выломало её с петлями. Тишина, повисшая в зале после слов Гавейна, была тяжелее свинца. Предложение было сделано. Соблазнительное. Опасное. Оно висело в воздухе, мерцая обещаниями славы, прощения и обретения дома. Моргана первой нарушила молчание. Её лицо было непроницаемой маской, но в аметистовых глазах плескался холодный огонь. Она рассматривала Гавейна не как просителя, а как игрока, сделавшего рискованный, но сильный ход. Он апеллировал не к ней. Он апеллировал к Мордред. — Твой Король, должно быть, в отчаянии, раз посылает своих лучших рыцарей с такими… щедрыми предложениями, — сказала она медленно, взвешивая каждое слово. — Признание. Титул принцессы. Прощение для меня. Цена за мою магию высока. Но ты забыл одну деталь, сэр рыцарь. Решение принимаю не я. Она повернулась к Мордред. — Ты слышала его, — сказала она ровным голосом, в котором не было ни намёка на её собственные желания. Это было не испытание. Это был акт передачи полномочий. Она вырастила свою дочь не рабыней и не оружием. Она вырастила её равной. — Британия. Корона. Судьба, от которой я увезла тебя. Всё это он предлагает положить к твоим ногам. Выбор за тобой. Гавейн замер. Он ожидал торга, ультиматумов, магической дуэли. Но не этого. Ведьма, которую он знал по легендам, передавала решение в руки ребёнка, рождённого из ненависти. Мордред медленно вышла из-за спины матери. Ей было почти пятнадцать. Высокая, стройная, с осанкой королевы и глазами воина. Она не была похожа ни на одну девушку, которую Гавейн когда-либо видел. В ней не было ни кокетства, ни робости. Лишь спокойная, сосредоточенная сила. Она подошла к рыцарю Круглого Стола и посмотрела ему прямо в глаза. Её зелёные глаза были точной копией глаз Артурии, и от этого Гавейну стало не по себе. — Вы говорите, что мой… отец… Король Артур в беде, — сказала она. Её голос был чистым и лишённым акцента, но в нём слышались стальные нотки, рождённые в кузнице. — Да, принцесса. В смертельной, — искренне ответил Гавейн. — Вы говорите, что Британия — мой дом. Что во мне течёт кровь королей. — Это так. — И вы говорите, что, если мы вернёмся и поможем, меня признают и дадут то, что принадлежит мне по праву, — продолжила она, и её тон стал чуть холоднее. — Король дал бы слово, — твёрдо сказал Гавейн. Мордред помолчала, её взгляд был задумчивым. Она словно взвешивала на невидимых весах королевства и судьбы. — Скажите, сэр Гавейн, — наконец спросила она. — Когда Король Артур вытащил меч из камня, он сделал это, потому что ему что-то пообещали? Титул? Признание? То, что принадлежит ему по праву? Гавейн нахмурился, не понимая, к чему она ведёт. — Нет. Он сделал это, потому что это был его долг. Потому что Британия нуждалась в короле. — Понятно, — кивнула Мордред. Она повернулась к своей матери, которая наблюдала за ней с непроницаемым лицом. А затем снова посмотрела на Гавейна. — Моя мать и я, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала гордость, — мы не торгуем помощью. Мы не обмениваем долг на титулы. Мы не присягаем на верность в обмен на обещания. Мы — не наёмники. Она сделала шаг назад, снова вставая рядом с Морганой. — Мой дом там, где моя мать. Моя единственная верность — ей. Моё единственное право — это право защищать её. Всё остальное — лишь слова и ветер. Она посмотрела на Моргану, и в её взгляде была не дочерняя преданность, а твёрдая уверенность равного партнёра. — Но, — продолжила она, снова обращаясь к ошеломлённому Гавейну, — вы сказали, что люди страдают. Что земля умирает. И что мой… отец… сражается один. Этого недостаточно, чтобы требовать от нас помощи. Но этого достаточно, чтобы мы её предложили. Она снова посмотрела на Моргану, и на этот раз в её взгляде был немой вопрос, но вопрос не о разрешении, а о согласии. Моргана смотрела на свою дочь, и в её душе бушевала буря. Она видела в ней не себя. Она видела в ней Артурию. Ту самую идеалистическую, невозможную, несокрушимую честь, которую она всегда презирала и которой втайне всегда восхищалась. Её дочь, воспитанная в цинизме и прагматизме, впитавшая её уроки выживания, в итоге пришла к тем же выводам, что и её отец-король. Не через проповеди. А через собственный ум и собственное сердце. Её проект провалился самым оглушительным и самым прекрасным образом. Она хотела создать идеальное оружие, а создала идеального рыцаря. Она медленно кивнула, давая своё согласие. Не потому, что хотела спасать Британию. А потому, что её дочь сделала свой выбор. И её место было рядом с ней. — Мы вернёмся, сэр Гавейн, — сказала Моргана, и её голос был спокоен. — Передай своему Королю. Не как прощённые изгнанники. Не как просители. Мы вернёмся как союзники. На наших условиях. И горе тому, кто встанет у нас на пути. Гавейн смотрел на этих двух женщин — одну, окутанную тенями и древней магией, другую, сияющую молодой, несокрушимой волей. Он пришёл сюда искать оружие, чтобы спасти Камелот. А нашёл нечто куда более опасное и куда более обнадёживающее. Он нашёл новую легенду. Он склонил голову. На этот раз — по-настоящему. — Британия будет ждать, — сказал он.