Отголоски доверия

Расставание — это всегда грустно. Но расставаться с кем-то, когда твои чувства не угасли, а лишь затаились в глубине сердца, притворяясь мертвыми, — это настоящая пытка. Два месяца. Целых шестьдесят дней мир Феликса был выкрашен в оттенки серой тоски. Он существовал на самом дне своего состояния, где даже воздух казался густым и безжизненным. Первые недели были особенно ужасными. Апатия была такой всепоглощающей, что не хотелось ничего: ни спать, ни есть, ни просто шевелиться. Он лежал на диване в квартире брата и смотрел в потолок, чувствуя, как частичка его самого отмирает каждый день. Хёнджин ещё тогда пытался достучаться — его сообщения всплывали на экране, как призраки прошлого, и Феликс тут же стирал их, не в силах вынести даже эти крошечные напоминания. Звонки, разрывающие тишину ночи, оставались без ответа. Однажды Хёнджин даже приехал, но Минхо даже не открыл дверь, оградив брата от любой возможной боли. «Мусор не достоин даже того, чтобы я его прогонял» — сказал старший в тот день. А Феликс продолжал медленно угасать. Мысли о темноволосом парне не покидали его ни на секунду, и любовь, проклятая и несправедливая, продолжала жить где-то глубоко внутри. Но вернуться он не мог. Потому что предатели не меняются. Его реальность была построена на фундаменте из обмана, и он боялся, что одно неловкое движение — и рухнет всё. *** Сидеть вечно в четырёх стенах Феликс не мог, хотя порывов выйти на свет не было. Его близкий друг Чонин, терпеливый и настойчивый, всё же вытянул его на вечеринку к Бан Чану — их общему другу. Блондин отнекивался, бормоча что-то о неподходящем времени и усталости, но Чонин умел убеждать и, что важнее, договариваться с грозным Минхо. Сменив пижаму на просторный свитер и джинсы, Феликс позволил себя увезти. За рулём Чонин легко управлял машиной, заполняя пространство лёгкими рассказами о том, как все соскучились. Каждый из их компании знал о разрыве той пары, что считалась нерушимой. «Они расстанутся, только когда смерть разлучит их», — шутили они. Новость о расставании стала ударом для всех. Джисон, самый романтичный из них, после этого мрачно заявил, что в любовь он больше не верит. И в этот момент в сознании Феликса что-то щёлкнуло. Он повернулся к Чонину, и в его глазах читалась чистая, животная тревога: — А он… его там не будет? — имя произносить было больно, но Чонин понял всё по одному взгляду. Его губы плотно сжались, и Феликс тут же почувствовал ледяной ком в груди: — Разворачивай. Немедленно. — Всё будет нормально, вы даже не пересечётесь, — голос Чонина был мягким, но уверенным: — Там полно людей. — Нини, это меня добьёт окончательно. Если я его увижу… разворачивай машину, — Феликс говорил тихо, но с такой обречённой серьёзностью, что в его словах не осталось и тени сомнения. — Всё будет хорошо, верь мне. Но если тебе станет невыносимо, хоть через минуту — мы развернёмся и уедем. А перед Минхо буду оправдываться я. — Ладно, — сдался Феликс, сжавшись в кресле: — Но чуть что — мы едем домой. — Думаю, домой мы сегодня точно не уедем, — загадочно и немного расплывчато ответил темноволосый, глядя на дорогу. *** Чонин оказался прав — в просторном доме Чана царило настоящее столпотворение. Чан, с его бездонной общительностью, собрал, казалось, полгорода. Громкая музыка сливалась с гамом голосов, создавая плотную, не проницаемую для мыслей стену звука. Чонин, ловко лавируя между гостями, провёл Феликса прямиком в гостиную, к их привычному углу с большим кожаным диваном, где уже обосновались свои. Они шумно рухнули на мягкие подушки рядом с Джисоном. — Ну и народу ты сегодня собрал, — выдохнул Чонин, скидывая с себя куртку:— Мы сюда как сквозь джунгли пробирались. Ты что, весь город сюда позвал, Чан? Старший лишь рассмеялся, отпивая из своего стакана что-то янтарное.  — Люблю, когда жизнь кипит, — пожал он плечами, и его глаза весело блестели. — Поэтому кипятишь её исключительно в компании нас, замызганных? — язвительно поддел его Джисон. Чан лишь фальшиво замахнулся на него, и оба рассмеялись. Атмосфера в их углу была тёплой и привычной. Парни болтали о пустяках, и Феликс даже ненадолго втянулся в разговор, чувствуя, как его «социальная батарейка» медленно, но заряжается. Они старательно обходили главную больную тему, за что блондин был безмерно благодарен. Но периферией зрения он постоянно сканировал толпу, выискивая один-единственный силуэт. Хёнджина он не видел, и не мог понять — облегчение это или разочарование. Внезапно Чан согнулся от приступа резкого, лающего кашля. Феликс встревоженно наклонился к нему: — Всё нормально? — Да ничего, — прохрипел Чан, отдышавшись: — Ликс, выручи, принеси таблетки из моей комнаты? На столе должны быть. Подхватил какую-то дрянь, горло дерет. Феликс кивнул и поднялся с дивана, не заметив, как быстрые, понимающие взгляды друзей пересеклись за его спиной. *** Комната Чана находилась на втором этаже. Феликс, бывавший здесь не раз, легко поднялся по лестнице, глуша звуки вечеринки под ногами. Он толкнул дверь и сразу увидел на столе упаковку таблеток. Сделав пару шагов, он протянул руку, но замер, услышав за спиной тихий, но чёткий щелчок замка. В дверном проёме, залитый мягким светом коридорной лампы, стоял Хёнджин. Тот самый, но не тот. За два месяца его черты стали резче, во взгляде, всегда таком ярком и энергичном, теперь плескалась усталая глубина. Волосы отросли, делая его старше. Просто увидеть его было достаточно, чтобы у Феликса перехватило дыхание и земля ушла из-под ног. — Ликси… Давай поговорим, — его имя на устах Хёнджина прозвучало как молитва и как приговор одновременно. Он сделал шаг вперёд. Феликс инстинктивно отпрянул, спиной наткнувшись на край стола. Его сердце бешено колотилось, угрожая выпрыгнуть из груди. — Не подходи, — голос Феликса был хриплым, чужим: — Всё уже сказано. Твоими поступками всё сказано. — Какими поступками? — голос Хёнджина сорвался на высокой ноте, в нём читалась неподдельная боль и полное недоумение: — Ликси, я ничего не понимаю. Ты просто исчез. Стерся. Оставил наши вещи, наш дом…— он повторил тише, и в его глазах блеснула влага: — Я до сих пор захожу туда и не могу поверить, что тебя нет. Феликс сжал зубы, чувствуя, как предательская дрожь бежит по спине. Он помнил каждую мелочь их общей жизни: трещинку на потолке над кроватью, которую они так и не заделали, смешные фото на холодильнике, старый мольберт Хёнджина в углу. — Перестань, — выдохнул он, закрываясь от его слов: — Просто перестань. — Нет! — Хёнджин сделал ещё шаг, сократив расстояние между ними до минимума. Теперь Феликс мог разглядеть все новые тени у него на лице: — Я имею право знать! Почему ты не дал мне сказать ни слова? Мы же жили вместе! Делили одну жизнь! Неужели это ничего не значило? Горькая, ядовитая усмешка сорвалась с губ Феликса: — Значило. До того дня, пока мне не прислали твоё фото. Где ты целуешь кого-то в подъезде нашего же дома. В твоей куртке, Хён! В той самой, серой, что я тебе подарил! Лицо Хёнджина стало абсолютно бесцветным. Он замер, его глаза расширились от чистого, неотфильтрованного шока: — Какую… фотографию? — Хватит врать! — Феликс с силой, от которой дрожали пальцы, выхватил телефон. Он лихорадочно пролистал галерею и тыкнул в экран: — Вот! Узнаёшь? Наш дом, наш подъезд! Ты даже не постеснялся там, где мы каждый вечер встречали друг друга! Хёнджин медленно, будто в трансе, взял телефон из его дрожащих рук. Он всмотрелся в изображение, и на его лице отразилось медленное, ужасающее понимание. Он побледнел ещё сильнее. — О, Боже… Ликси… — он прошептал, и его голос стал тихим и прерывистым: — Это не я. — Не продолжай! — рывком вырвал телефон Феликс. — Это мой брат! — голос Хёнджина сорвался на крик, в нём слышались слёзы и отчаяние: — Двоюродный брат! Он приехал тогда без предупреждения, я был на работе! Он сказал, что ждал меня в подъезде, потому что я не открыл… Он… он вечно брал мои вещи без спроса, мы с детства похожи как две капли воды! Хёнджин почти выхватил свой телефон, его пальцы летали по экрану.  — Вот, смотри, умоляю! — он протянул телефон Феликсу: — Его Instagram. Вот он, в этой же куртке, хвастается! Вот наши общие детские фото! Видишь? Видишь, как мы похожи? Феликс смотрел то на снимок в соцсети, то на роковое фото. И чем дольше он вглядывался, тем больше проступало различий: чуть иной разрез глаз, едва заметная родинка на скуле, которую он не разглядел тогда в ослепляющей боли. Детали, стёртые ревностью и горем. — Но почему… — голос Феликса дрогнул, став беззащитным и тихим: — Почему ты не сказал тогда? — Я пытался! — в голосе Хёнджина звучала хриплая, неподдельная боль: — Я звонил тебе сто раз! Я приезжал на работу к Минхо, умолял его на коленях позволить мне с тобой поговорить! Но ты просто… испарился. Ты ушёл из нашего дома, оставил всё, что у нас было. Даже нашего кота. Феликс отшатнулся и прислонился к столу, чтобы не упасть. Перед глазами встали картины: как он в слепой ярости сгребал свои вещи, как их кот всё ходил за ним и жалобно мяукал, будто умоляя остаться. — Я думал… — прошептал он, и голос его предательски дрогнул: — Я был так уверен… Хёнджин медленно, не давая ему возможность отпрянуть, приблизился.  — Мы прожили вместе два года, Ликси. Два года. Разве я хоть раз дал тебе реальный повод не доверять мне? Разве то, что у нас было, не стоило даже одного разговора? Слёзы, которые Феликс держал в себе два месяца, подступили комом к горлу и наконец хлынули без спроса. Молча, он не пытался их сдержать или скрыть. Они текли по щекам, горячие и горькие, смывая слои обиды и гнева. — Мне так жаль, — выдохнул он, и это было похоже на стон: — Боже, Джинни, прости… мне так жаль… Хёнджин не стал говорить ничего. Он просто сократил расстояние между ними и осторожно, несмело, словно боясь спугнуть хрупкое мгновение, обнял. И Феликс не оттолкнул его. Он уткнулся лицом в его плечо, в грубую ткань куртки, которая всё ещё пахла его парфюмом — тем самым, от которого раньше замирало сердце. — Я каждый вечер засыпал в нашей постели один, — тихо проговорил Хёнджин, его губы едва касались волос Феликса: — Всё ждал, что дверь скрипнет и ты вернёшься. И Ихви скучает по тебе. Он всё спит на твоей стороне кровати. Не понимает, почему ты не возвращаешься. На лице Хёнджина появилась первая за долгое время улыбка — печальная, измождённая, но невероятно нежная.  — Я скучал по нему. И по тебе. Больше всего по тебе, — тихо шептал Феликс. Они стояли, обнявшись, не в силах вымолвить ни слова. За дверью бушевала вечеринка — гремела музыка, слышался смех, но здесь, в этой комнате, повисла звенящая, исповедальная тишина. Было больно и тихо, но сквозь эту боль пробивалось что-то давно забытое, тёплое и до боли знакомое — то, что они когда-то без колебаний называли домом. — Давай… — осторожно начал Хёнджин, и его голос был едва слышен: — Давай попробуем ещё раз. Не сразу. Я знаю, нужно время. Нужно всё обсудить, нужно заново научиться доверять… Но давай просто попробуем. Феликс молча кивнул, не доверяя своему голосу. Он снова прижался к Хёнджину, и впервые за эти два бесконечных месяца его сердце не сжималось от привычной боли, а, кажется, начинало потихоньку, робко оттаивать. *** Они стояли так, казалось, целую вечность, потеряв счёт времени и забыв о существовании всего мира за дверью. Для Феликса это объятие было и спасением, и наказанием. Он чувствовал знакомый запах, тепло его тела, ритм сердца, от которого успел отвыкнуть, — и всё это было таким родным, таким своим, что дух перехватывало от стыда и осознания собственной слепоты. — Я не знаю, как теперь всё это исправить, — прошептал он в ткань куртки, боясь разомкнуть объятия. Боялся, что если отпустит, то это окажется миражом, сном, порождением его израненного сознания. — Ничего не нужно исправлять сразу, — тихо ответил Хёнджин, его губы едва коснулись виска Феликса, лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки: — Давай просто… пойдём домой. Феликс оторвался, посмотрев на него испуганно и растерянно: — Домой? В нашу… квартиру? Хёнджин кивнул, и его глаза тоже блестели от нахлынувших эмоций: — Там всё ещё пахнет тобой. Твой любимый чай стоит на полке. Твои тапки… я так и не убрал. Ихви будет безумно рад. Мысль о коте, об их общем рыжем проказнике, заставила Феликса сглотнуть новый комок в горле. Он просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Осторожно, словно боясь спугнуть хрупкое перемирие, Хёнджин взял его за руку. Его пальцы сплелись с пальцами Феликса — знакомое, отточенное годами движение. Ладонь Хёнджина была тёплой и твёрдой, и Феликс позволил себе сжать её в ответ, почувствовав, как по груди разливается щемящее, тёплое чувство, похожее на надежду. Они вышли из комнаты, минуя шумную гостиную. Чонин, прислонившийся к косяку и о чём-то оживлённо жестикулирующий Джисону, заметил их первым. Его глаза округлились, затем взгляд метнулся к их сплетённым рукам, и на его лице расплылась медленная, понимающая и немного торжествующая улыбка. Он незаметно подмигнул Хёнджину. Тот в ответ лишь едва заметно кивнул, крепче сжимая пальцы Феликса. Дорога до дома прошла в тишине. Феликс смотрел в окно на мелькающие огни ночного города, а Хёнджин не отпускал его руку, даже когда переключал передачи. Эта молчаливая связь была красноречивее любых слов. Машина остановилась у знакомого подъезда. Сердце Феликса заколотилось с новой, лихорадочной силой. Он вышел и поднял голову, к их этажу, к их окну. Оно было тёмным, как и его сердце все эти месяцы. — Я не включал свет в гостиной, — тихо сказал Хёнджин, словно угадав его мысли. — Кажется, подсознательно ждал, что ты вернёшься и включишь его сам. Они поднялись на лифте. Двери открылись прямо напротив их двери. Хёнджин покопался в карманах и достал ключи. С ними болтался тот самый дурацкий брелок в виде крошечного саксофона, который Феликс подарил ему на их первую годовщину. Дверь открылась. В квартиру пахнуло знакомыми запахами — свежесваренного кофе, цитрусового освежителя воздуха и чего-то неуловимого, что Феликс всегда ассоциировал только с домом. С их домом. Он переступил порог первым. В прихожей висело его старое пальто, которое он якобы забыл. На полке аккуратно стояли его тапки. Всё было на своих местах, будто он и не уходил, будто эти два месяца были лишь дурным сном. Из глубины квартиры донесся настороженный шорох, а потом — тихое, вопросительное «мяу?». Из гостиной выскочил рыжий Ихви, остановился как вкопанный и уставился на Феликса огромными изумрудными глазами. И через секунду он уже нёсся к нему, громко мурлыча и тычась мордочкой в его ноги, словно упрекая и радуясь одновременно. Феликс присел на корточки, сжимая в объятиях тёплый, пушистый комок, который не переставал тереться о него и заливаться громким, безостановочным мурлыканьем. — Скучал по мне, глупыш? — прошептал он, зарываясь лицом в кошачью шерсть, пахнущую домом. — Ещё как скучал, — тихо сказал Хёнджин, закрывая за собой дверь: — Мы оба очень скучали. Феликс поднял на него глаза. Хёнджин стоял в дверном проёме, освещённый мягким светом ночника, и смотрел на него с таким облегчением и такой бездонной нежностью, что у Феликса снова перехватило дыхание. Он медленно поднялся, оставив кота тереться о его ноги. — Я… я не знаю, что сказать, — признался Феликс, его голос дрогнул: — Я был так не прав. Так слеп. — Мы оба были слепы, — Хёнджин сделал шаг вперёд: — Я должен был найти способ достучаться до тебя. Я должен был сразу догадаться, что кто-то подбросил тебе эту фотографию. Я должен был бороться за нас сильнее. Они стояли посреди прихожей, в нескольких шагах друг от друга, и расстояние между ними было заполнено двумя месяцами боли, недоверия и тоски. — Я не прошу простить меня сразу, — наконец выдохнул Феликс: — Я знаю, что доверие… его нужно заслужить снова. Хёнджин снова взял его за руку и потянул за собой в гостиную, к их большому дивану, на котором они засыпали вместе под титры плохих фильмов. — Тогда давай начнём с малого, — он сел и увлёк Феликса за собой: — Просто посидим. Как раньше. Феликс позволил себе опуститься рядом, позволил Хёнджину обнять его за плечи и притянуть к себе. Он прислонился головой к его плечу, закрыл глаза и вдохнул его запах — родной, успокаивающий, принадлежащий только ему. Ихви тут же запрыгнул к ним на колени, устроившись на стыке их тел, на своём законном месте, и заурчал, словно моторчик. И впервые за долгие два месяца Феликс почувствовал, что он наконец-то дома. Не в квартире брата, не в гостях у друзей, а там, где всегда должно было биться его сердце. Рядом с человеком, которого он никогда, по-настоящему, и не переставал любить. Путь к восстановлению доверия будет долгим, будут трудные разговоры, слёзы и, возможно, ссоры. Но первый, самый трудный шаг, был сделан. Они снова были вместе. И в этом тёплом, тихом моменте заключалось всё.