Три вдоха

С горлышка пустой бутылки тяжело упала на бумагу капля, размазала нарисованный винт. Стекая прямиком по линии позвоночника, добежала до тазобедренных костей и свернула вправо. Остановилась у коленной чашечки и впиталась в помятый кончик листа. Джейс провел рукой по лицу, застонал, стер — размазал — над верхней губой не то слезы, не то сопли. Воздух в горле комом, вязкий, смолой затекал в уши, в легкие, заполнял пустое пространство между ребрами, где раньше, казалось, было что-то теплое. Запах. Да, первым был запах. Не пыли, не озона от работающих механизмов, не пролитого кофе на чертежи. Пахло стоялой водой, чем-то сладковатым, гниющим, что въелось в обивку стоящего у стены дивана и в самого Джейса. Он носил его на коже, под ногтями. Иногда казалось, что пахнет от него. Изнутри. Гниет не лаборатория, а что-то в собственной грудной клетке. На огромной доске, черной, как провал в ночи, — начерченное мелом, его рукой в полный рост тело. Линия, изгибы — память пальцев. Хрупкие плечи, сутулая спина, тонкие запястья. Каждая косточка, проступающая под кожей, которую он помнил наощупь. Помнил. Ребра, позвонки, один за другим, скрупулезно выведенная линия хребта. Джейс знал наизусть, мог бы начертить с закрытыми глазами. Он и чертил. Снова и снова. Добавлял детали, которых не было, но которые должны были все объяснить. Безвольная линия перечеркнута грубым жирным штрихом. Джейс чувствовал трещину тогда, ладонями чувствовал, когда нес, когда винты впивались в пальцы, пропитанные чем-то теплым и липким. Хруст, который он не слышал, но ощущал всем телом. Сломалась собственная ось. Джейс дорисовал аккуратные симметричные шляпки вдоль мелового позвонка. Корсет, чтобы держал, чтобы не рассеялся. Пальцы холодил металл. В груди, там, где должно биться сердце, сиял шестигранником сгусток света. Джейс вписал его, чтобы понять. Чтобы была причина. Мел в пальцах — холодный, крошится, как кости, — оставляет на доске белую пыль, пепел от того, что сгорело, а что сгорело, Виктор, что? Тишина давит и прерывается вдохами. Два за день, если повезет. Сегодня был один. Утром, короткий, едва заметный, ткань реальности на мгновение втянула в себя воздух. Иногда два за ночь. Редкие, рваные, легкие забыли работу. Тогда Джейс не спал, сидел на полу, прислонившись спиной сбоку к столу, и ждал следующего. Тихий свист за спиной, когда Джейс склонился над чертежами. Дуновение у самого уха, когда попытался заснуть на заваленном бумагами диване. Стены вбирали и выпускали затхлый воздух в его ритме. Рваном, неровном, еле живом. А потом вдохов не стало. Ушел — так ощущалось. Не умер, нет. Смерть была бы понятной, она конечна. А ты собрал вещи, которых никогда не было, и захлопнул за собой дверь — она всегда была открыта. Сказал на прощание слова, которые застряли в воздухе, неслышные. Так ведь расстаются? Собирают вещи, хлопают дверью. Так выворачивают нутро и оставляют гнить на полу. Книги, недописанные формулы на обрывке пергамента. Все было здесь, кроме — не совсем, вот забытая чашка с давно окаменевшим осадком чая, несколько скомканных листов с расчетами, написанными острым почерком. И трость. Зачем оставил ее? Почему забрал костыль, хотя пользы от него уже не было? Хуже, чем такое похищение, но похитил сам воздух. Сам город и сама магия, которую они выпустили. Был свет, яркий, слепящий… Открылись глаза. Секунду назад были закрыты, а теперь не было ни янтаря, ни узнавания. Пустота цвета отполированной стали, отражающей потолок лаборатории, надоедливую помеху на линзе, деталь в устаревшем механизме. Переменную в виде Джейса, которую в нынешнем металле переливчатого серого нужно исключить из уравнения. И это были не те глаза, в которых плясали искры гениальных идей, не те, что с усталой нежностью смотрели на Джейса поверх кипы бумаг поздно ночью. — Виктор? Было движение — невозможное для того тела, что несли на руках. Должно было стать триумфом, победой над плотью, над болезнью, а стало началом конца. Хотелось броситься, обнять, закричать от радости. Но что-то в новой осанке, в расправленных плечах — вечно полусогнутых — остановило. Холод. От тебя исходил холод. — Неприятно… — следом ответом на невысказанное раздается лишенный знакомой хрипотцы голос. — Но холод здесь не при чем. Вот они, чертежи. Вот прототипы. Наше будущее, Виктор. Наше. Джейс хотел сказать это все. А выдавил только: — Куда ты идешь? Сожаление? Скорее… сообщение о провале эксперимента. Два элемента больше не могут существовать в одном сосуде. Слишком разные. Слишком… — Прощай, Джейс. И все разом — щелчок металла о пол, стукнул костыль, скрип чего-то, что не должно скрипеть, и взгляд, пустой, пустынный, и слова, не те слова, Виктор, это были не твои слова… Привязанность, к черту ее. Разве она была ошибкой? А может партнерство? Хекстек? Эти бессонные ночи, споры до хрипоты, а потом смех над собственной одержимостью? Случайные касания рук над чертежом, и по телу разряд, куда сильнее любого, что давали машины? Что именно было привязанностью, что, Виктор? Так похоже… до смешного, до абсурда похоже на то, как люди расходятся. Когда один вдруг понимает, что перерос другого. Что их пути больше не сходятся. Прошла любовь к идее «нас». Джейс провел пальцем по стеклу. Холодное. Как глаза цвета — коньяка, сказал бы, сдержался — стали в последний момент. Может, так и надо. В искаженном мире проще поверить, что уход был спланированной жертвой во имя чего-то большего. Что это не он не увидел, не понял, не спас. Еще глоток, выплюнуть бы горькое послевкусие вместе с мыслями. Ненависть к алкоголю рождалась из запаха спирта — невольное возвращение в наполненную кашлем больничную палату. Прошлое — липкость на пальцах. Горько. Жжет горло, спускается вниз, в пустой желудок, там ворочается змеей. На время стирает контуры мелового тела. На секунду, потом проступают снова, ярче, сквозь размытые линии, которые когда-то были обещанием будущего, теперь — шрамы на бумаге. Кашляет, давится. По столу растекается липкая капля. Нет-нет-нет, только не на правую голень. Джейс упирается ладонями в стол, рука соскальзывает, и под пальцами размывается, течет уродливым пятном. Всегда. Он всегда все портит. На столах и на полу свернулись чертежи, пожелтели по краям, смотрели укоризненно. Горы исписанной бумаги, кричащие о будущем, которого нет. Прогресс. Джейс бы рассмеялся, был бы воздух в легких. Какие-то схемы Джейс скомкал и бросил в угол, какие-то бережно разложил, пытаясь найти ошибку. В расчетах. В жизни. Где они свернули не туда? Где он, Джейс, не увидел? Рука его, тонкая, в масле, всегда в саже и масле, а теперь где, просто… Почему не отвечает? Почему дышит, но не здесь. Почему ушел так, будто Джейс — это комната, из которой нужно выйти, чтобы не задохнуться. Будто так просто, встать и уйти, когда твой позвоночник — прах. Когда в груди гудит чужое сердце. Нечестно. Чертежи растеклись по полу, мокрые и липкие. Алкоголь? Слезы? Какая разница. Джейс споткнулся о стопку, чуть не упал. Посмотрел на руки. Грязные, дрожат, в меловой пыли. Джейс провел по лицу. Влажно, солено. Не то слезы, не то сопли, не то выпитое, что просилось наружу. Простуда от сквозняка? Разницы не было. Кажется, он повторяется. Все одно — грязь. Месиво Джейс размазал по небритой щеке ладонью. И когда он последний раз мылся? Ел? Под глазами улеглись синяки. Джейс видел их в смоляном — медово-янтарном — отражении мутной лужицы. Не замечал, но видел контур, призрак, анатомию. Вот здесь, вот здесь проходит импульс. Вот здесь должно быть сознание. Где оно? В каком кармане этого нового непонятного тела? Ты бы посмеялся. Сказал бы, что Лицо Прогресса не должно доводить себя до такого состояния. Покачал бы головой, и в глазах, вечно уставших, мелькнула бы знакомая искорка. Насмешливая, но теплая. Где она теперь? Джейс подошел к доске. Коснулся дрожащими пальцами нарисованного сердца, провел по линии винтов. Снова дотронулся до синего узла в груди. Оно должно было спасти. Должно было. Мы должны были. — Ты бы хоть сказал, — прошептал в пустоту. — Сказал бы, что я сделал не так. Сказал бы, что дело не во мне. Может, он слишком сильно сжимал? Слишком много требовал. Слишком… громкий. Да, он всегда был громким. А ты шорох бумаги, скрип ортеза, кашель в ночи, тихий, сдержанный, чтобы не разбудить. И стук костыля. Бормотание во сне, приглушенное из-за стеллажа с книгами, Джейс тогда вскочил, опрокинув стул. Заглянул. Пыль и тишина. Пока гремел молот, речи перед Советом, протянутые руки инвесторам, пока впереди — светлое будущее, за спиной были уже собраны и боль, и тайна. Молчание. А внутри тишина, та самая, что осталась после последнего неслучившегося вдоха. Стены не двигались, Джейс знал это, он был инженером, он понимал, как устроены стены, но они все равно сжимались, медленно, неотвратимо, вытесняя из комнаты воздух, который он, кажется, и так уже не вдыхал. Потолок опустился ниже, вот-вот раздавит, превратит в мокрое пятно на полу, как тот жук, которого ты однажды аккуратно вынес на улицу на листке бумаги, потому что… потому что… Джейс схватил тряпку, замахнулся. Стереть. Все стереть. Линии, винты, эту проклятую штуку в сердце. Стереть — признать. Джейс не был готов. А вдохи? Вдохи ведь есть. Он их слышит. Он их считает. Он не считает синяки под собственными глазами, разрастающиеся, как плесень. Тряпка упала на пол. Отступил запах гнили, сменившись спиртовым смрадом. Джейс откинулся на стул, глядя на творение, распятого на доске собственного бога, смотрящего в потолок пустыми глазницами. Дрогнула линия — упрек в изгибе плеча. Стекло звякнуло о стол. Еще один вдох. Слишком тихо. Джейс дернулся, поднял голову. Тишина. Он был здесь, просто не хотел показываться. Обиделся. Точно. Обиделся. Завтра вернется. А помнишь ту заплесневелую булку из Зауна? Еще назвал ее деликатесом. И обиделся, когда — удивительно, правда? — лицо напротив брезгливо поморщилось. Джейс готов был съесть сотню таких булок, только бы снова услышать надсадный смех. Только бы крутящийся стул не пустовал, только бы подпирали щеку тонкой рукой и глядели все понимающими янтарными глазами. Затошнило. Джейс оттолкнул бутылку. Та покатилась по столу, сбила стопку шестеренок и упала на пол. Не разбилась, разлила остатки липкой янтарной отравы. С губ сорвался беззвучный шепот. Сил не было. Ни на что. Ухо уловило пустоту. Скрипнула половица под весом, капля сорвалась с края стола. А вдоха не было. Пропустил. Да, пропустил, отвлекся на бутылку, на цвет, на… Джейс сосредоточился снова. Застыл. Посчитал удары пульса в висках. Раз. Два. Минута. Две. Ничего. В легких не стало воздуха. Джейс судорожно втянул его ртом, в ушах зазвенело от грохота. Все было не тем звуком. Не тем. Вдохи. Где его вдохи? Хоть один его вдох. Верните. Заберите его, Джейса, здоровый, отдайте тот, тихий, с присвистом. Джейс заметался по лаборатории, спотыкаясь, отбрасывая ногой инструменты. Заглянул за стеллажи. За диван, от которого несло гнилью. Пусто. Всегда было пусто. Последняя нить, за которую он цеплялся, оборвалась, и Джейс полетел в бездну, где не было ни звуков, ни света. Были контуры мелового тела на черной доске. Сорвался с места. Туда, к дивану, где, свернувшись, спал как уличный кот, втиснув себя в слишком короткое пространство. Шкаф рядом, который всегда заедал. Джейс рванул дверцу. Ногти сломались, впились в дерево. Горстка одежды — немногое, рубашка, жилет. То, в чем Джейс принес его сюда. То, что сам снял и аккуратно сложил. Джейс обходил шкаф стороной, как могильный камень. Не трогать. Не прикасаться. Откроешь, и все, что он сдерживал, вырвется наружу, сожрет. Исчезнет грань, по которой он так шатко балансировал. Но сдерживать уже было нечего, пустота внутри требовала чем-то заполниться. Джейс выдернул одежду, сгреб в охапку. Ткань жилета, тонкий хлопок рубашки. Смял, уткнулся лицом в серость, вдыхал до боли в легких, пока не закружилась голова. И память ударила, вышибая воздух снова. Руки, не грязные, что пытались быть осторожными, что расстегивали пуговицы, обнажая тело, больше не принадлежавшее ему. Под пальцами пропитанная кровью холодная кожа, под которой не билось ничего. Прости. Прости, что пришлось раздеть, пришлось коснуться покрытой пульсирующей вязью кожи, горящей фиолетовым, что расползалось по ребрам, впалому животу, бедрам. Джейс сжал ткань сильнее, скомкал ее в кулаках. Как он мог? Как смеет? Он умирал, а Джейс вжимается в одежду, впивается в нее ногтями, трется щекой, рыча от бессилия и омерзения к себе. Сжать. Сильнее. Еще сильнее. Чтобы боль оглушила, чтобы выжать из ткани последний призрак, слиться, раствориться, впитать в себя последний оставшийся отпечаток, пока не выветрился. Прости, Виктор. Прости, что дотронулся. Шепот утонул в ворохе ткани. Джейс осел на колени, прижимая к груди пустую оболочку, беззвучно задыхаясь то ли от кашля, то ли от рыданий. И боль — хорошая, честная, настоящая. Не та, что внутри, невидимая, грызущая, а вот она, здесь, на коже, в суставах. Джейс думает об этом долю секунды, прежде чем его сгибает пополам. Прости. Прости, что не спас. Прости, что жив. Вдавливается холодом в колени, в ребра, в скулу, когда голова падает набок, слишком тяжело, чтобы держать. Пальцы скользят по швам, по потертостям на локтях. Вот плечо, всегда опущенное, изгиб спины, неправильный, больной. Здесь — ключица, острая, всегда хотел… Горячее на губах, соленое, стекает в рот, горькое, смешивается с привкусом вчерашнего — сегодняшнего? — алкоголя, капает с подбородка на жилет, темнит. Джейс мотает головой, лицом в рубашку сильнее, может так уши заткнуть изнутри? В голове шестеренкой крутится, ржавая, заедает на каждом обороте. Скрипит. Ты сломал его. Ты сломал его. Ты. Сломал. Нет, нет. Это мир. Магия. Это прогресс. Твой прогресс. Твоими руками. Скрип-скрип. Замолчи. Пожалуйста. Ткань намокает. Слезы кончились где-то между третьей и четвертой попыткой услышать несуществующий вдох. Хорошо. Все хорошо. Он не ушел. Он… думает. Нужно время. А Джейс подождет. Джейс умеет ждать. Снова сгрести одежду, свернуться вокруг нее клубком — и ждать. Так лучше? Тишина — ошибка в расчетах, где-то неверная переменная. Если исправить чертеж, если найти то самое место, тот узел, ту точку перелома… Корсет. Да, корсет. Компрессионная нагрузка на грудной отдел, слишком туго. Не рассчитал коэффициент термического расширения, когда начал работать, нагревать, плавить изнутри, а металл — металл сжимался, давил. Нужно было оставить зазор. Допуск. Пара миллиметров, чтобы дышать. Ты же дышишь. Утром вот сегодня, один раз. Грязный палец ведет, не касаясь, по линии. Прочность на изгиб, предел текучести, сопротивление материала… Какого, к черту, материала, Джейс, это мел. Пальцы сжимаются. Слишком сильно. Всегда слишком сильно. Говорил, двигался, надеялся — с нажимом, до треска. Вот и сейчас сжимает оставленную трость, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме пустоты, даже если в ладонях болит, даже если дерево стонет под пальцами, угрожая сломаться. Почему он ломает все, к чему прикасается? За окном брезжит рассвет. Янтарный, нежный, красивый. Пыль оседает на меловых линиях. Не трогай их. Башни зажигают огни, теряется последний вдох. Джейс все еще ждет. Сегодняшний второй. Утренний. Может, сегодня их будет три.