Пределы отчаяния

      После смерти Ци Жун долго не мог прийти в себя. Он наблюдал за происходящим словно со стороны, хотя был в теле, а ещё он долго, слишком долго молчал. В какой-то момент ему и вовсе показалось, что он никогда больше не сможет говорить, и тогда он начал болтать без умолку. Сыпать проклятиями, браниться, рассказывать байки и анекдоты, и долго-долго смеяться. Но это не помогло избавиться от липкого страха, что его снова найдут и всё повторится. Повторится боль, страх... И тогда он нашёл пещеру. Тёмную, сырую, с несколькими ходами и толпой людишек из Юнъани. Через пару минут там не осталось никого, лишь запах. Стойкий запах горелой плоти. И Ци Жун. После этого он несколько часов плакал, как дитя, не понимая, что произошло. Он просто разозлился. Он всего лишь поднял руку и пожелал, чтобы они исчезли. А после их обуял огонь, прекрасный, зелёный огонь, ужасный в своей мощи. Ци Жун заметил там детей, подростков, невинных женщин, которые просто хотели жить. И он испугался. Как когда-то в детстве, когда папа ударил на его глазах маму. Испугался настолько, что ещё долго не мог смотреть на всполохи зелёного пламени, ведь Ци понимал, что перешёл черту.       Он больше не просто жалкий призрак, пытающийся выжить, он - чудовище. Чудовище, способное уничтожать целые поселения одним лишь желанием. И этот факт пугал его до дрожи. Но вместе с тем, в глубине души, рождалось что-то ещё, что-то тёмное и соблазнительное. Сила. Власть. Возможность контролировать свою судьбу. Это пьянило и пугало одновременно, но он даже не пытался этим воспользоваться. На множество лет он засел в своей пещере, надеясь переждать ту бурю, что называлась войной. Засел на долго, не взирая на холод и голод, едва ли удерживая разум. Сотню лет от него не было ничего слышно, и только через сотню лет он вышел, чтобы избрать своей добычей человека. Так шли месяцы, годы его существования...       В первое время он ещё тщательно выбирал жертв, чтобы не мучили остатки совести. Ци Жун честно искал тех, чья жизнь уже висела на волоске, но с каждым разом это становилось все сложнее. Аппетит рос, а с ним и потребность в более сильных и живых жертвах. И он не винил себя. Не винил даже за то, что однажды ночью, привлеченный шумом и смехом, он выполз из своей пещеры и увидел группу солдат, празднующих победу, ведь их лица были полны жизни, их тела – силы, а их сердца – надежды. Пускай Ци Жун долго колебался, пускай хотел уйти, но голод оказался сильнее. Он бросился на них, словно дикий зверь, разрывая плоть и вдыхая жизнь. Зеленый огонь вспыхнул в его глазах, и он потерял контроль.       Он знал, что это было неизбежным началом конца, ведь теперь он не был человеком. Теперь он был демоном. Демоном, которого боялись; демоном, которого старались не называть по имени, только бы не навлечь беду; демоном, которым пугали по ночам непослушных детей, чтобы те никогда не выходили на улицу ночью. И Ци Жуну это нравилось. Нравилось сотню лет, две, пять, пока сам он горел внутри. Он медленно сходил с ума. Забывал лица и имена, забывал вкус спелых груш и сочных вишен, но иногда...       Иногда лазурный демон в тенях и бликах своей пещеры видел такой далёкий и такой родной образ, что начинал вспоминать и бредить-бредить-бредить. Он звал его, умолял, рассказывал ему всё, что только взбредёт в голову. И надеялся. Безумно надеялся, что его царственный брат вернётся за ним. Периодически он обещал, клялся исправиться, выбирался из пещеры и искал статуи божества в короне из цветов, но так и не находил, а потому сам выточил каменную фигуру по своему уродскому подобию. И ещё несколько сотен лет видел в камне живой образ. Он подбегал к нему, как в далёком детстве и долго-долго что-то рассказывал, смеялся, словно и не бросали его никогда на растерзание...       — Смотри, братец! Я больше не ругаюсь и совсем-совсем никого не бью! А ещё я научился готовить твои любимые баоцзы, точно такие же, как их подавали во дворце! Правда они немножко пресные, у тебя ведь путь совершенствования, и тебе наверное нельзя слишком сладкое... Только не грусти! Если хочешь, я могу приготовить для тебя что-то другое! Потому что ты заслуживаешь всего лучшего, даже всего мира!       Но статуя не отвечала.       И Ци Жун плакал, обнимая холодный камень, и шепча бессвязные извинения. Он помнил, как в редкие моменты Се Лянь учил его хорошим манерам, как терпеливо объяснял, что такое добро и зло. Но он, Ци Жун, был слишком глуп, слишком упрям, чтобы слушать. Теперь он готов был отдать всё, чтобы услышать хотя бы одно слово упрёка от своего брата. Но Се Лянь молчал, оставив Ци Жуна наедине со своим безумием. Наедине с абсолютным ни-че-го. И когда галлюцинации отступали, приходило осознание. Осознание того, кто он есть, что он натворил, и кем он никогда уже не сможет стать. И это было хуже любой пытки. Лазурный демон с ненавистью смотрел на своё отражение в луже, на грязные руки, на разорванную одежду. Он пытался отмыться, но грязь, казалось, въелась в него намертво. В такие моменты он не выдерживал, срывался, крушил всё вокруг, кричал проклятия в пустую пещеру и плакал-плакал-плакал.       Он ненавидел Се Ляня за то, что тот был таким хорошим, таким правильным, таким недосягаемым, и он ненавидел себя за то, что оказался не достоин его. Но больше всего он ненавидел одиночество, которое пожирало его изнутри с каждым годом и веком, с каждой минутой, и тогда...       Тогда он создал целый мир, где они снова были вместе, где он был любим и прощён. Мир, который существовал только в его голове, но который был единственным, что удерживало его от окончательного распада, от окончательной потери себя. Лазурный демон, потерявшийся в лабиринтах своего разума, обречённый на вечное блуждание между реальностью и безумием, между ненавистью и любовью, между прошлым и никогда... Не смешно ли? Не...       — Ци Жун?...