Плесень в кружке чая

Снежные хлопья с хрустом падали на промёрзший асфальт. Стук зубов друг о друга пытались скрыть, словно кто-то был бы к этому неравнодушен. Их звали просто — Юнмины. Но не потому, что они хорошо смотрелись вместе. За полтора года у них не осталось ни одного совместного фото. Всё потому, что они так называли друг друга: Юн и Мин. Последний плохо переживал холод. Сжимая челюсть, он стирал редкие слёзы шарфом и дрожащими руками тянулся к дому, в котором должно было быть теплее. Там, на старомодной кухне, всё ещё сидел оживлённый Пак, потирая край своей кружки и нетерпеливо выглядывая за оконную раму. Насыщенный пар наполнял комнату ароматом мускатного ореха и корицы. Он проникал в светлые волосы, приоткрытую духовку и полупустые ящики, оседал на полках и въедался в ватные полотенца. Снаружи дул ветер. Он должен был кого-то привести. Мин познакомился с ним полтора года назад. Он поймал поводок пуделя, решившего поиграть с хозяином в догонялки. В благодарность Юн отвёл его в ближайшее кафе и напоил чаем. Было холодно. Хруст продолжался всю дорогу, пока пара не заперла входную дверь. Мин по обычаю побежал закрывать окно под чужой пристальный взгляд, а после, переодевшись, стал разогревать ужин. На приём пищи Юнги потратил ровно 4 минуты. Ночью стало холоднее. Юн спал в майке, не давая ощутить привычное тепло. Давнее, забытое. Как и его кружка на кухне. Пак сидел там долго, дольше, чем следовало. Ровно на несколько дней. Их первый Новый год прошёл тихо. Как писатель на время замирает перед чистым листом. Задержишься — и вниз упадёт капля чернил, образовав липкое пятно, в котором легко увязнуть. Испачкаться так, что потом не отмоешься. Если вообще будут силы сходить в душ. Насмотревшись на луну, Мин быстро уснул, а Юн пил до самого утра. Спутник отпечатался на его сетчатке. Полночи Чимин лелеял надежду оказаться в объятиях, однако, не сдержавшись, сгрёб к себе одеяло и отвернулся. Не всегда было так. Воспоминание об их первом разе вспыхивало огнём в груди, которой так часто касались, что, кажется, остались следы. Юн входил до конца, но никогда не спешил. Растягивал моменты, иногда сжимал бёдра, не сильно. До них доходил запах корицы и чего-то липкого. Чимин полностью утонул. В красоте своего парня, в его спокойных чертах и твёрдом голосе. В несбыточных мечтах, что мысли о любви спасут из чернильного пятна. Ведь он её заслуживал. Утро прошло без пожеланий. Юнги не стал есть и, выпив последний пакет кофе, ушёл вызывать такси на работу. Чимин должен будет зайти вечером за новым. Закрыть окно, приготовить ужин и заснуть спина к спине. Задёрнув шторы от слишком яркой луны. Хруст хлопьев об асфальт. — Ты будешь есть? — Нет. Отколотые зубы. 10 вечера, и льдинки на щеках. Юнги всегда порицали за его безэмоциональность. Чимин просто хотел любить. Чай остывал. Пак успел немного подремать и посмотреть телевизор. Ни на одном канале он не нашёл то, что искал, и со скучающим видом отложил пульт. Ветер снаружи усилился, так что окно решили закрыть. Юнги как всегда не спешил. Один раз они ездили к морю. Оба накопили денег, чтобы сменить обстановку. Волны поглощали одна другую и бросали на брюки мелкие капли. — Скажи красиво? Юнги не сомневался. Что в чужих глазах плескалась любовь. — Если честно, мне не нравится этот запах. Чимин медленно обнял колени, когда на него упал первый след от луны. Когда это было? Корица въелась, деревянный стол набух от слёз. Скоро придёт. Обнимет, утешит. Вернётся. Юн обязательно вернётся. И опять спина к спине. — А я красивый? Сразу после в виски отдаёт гулом, словно выстрел пушки. Но это было ничто, по сравнению с тем шумом, что издавала тишина изо рта Юнги. Возможно, Чимин был красивым, пока не задал этот вопрос. Молчать. Он выбрал просто молчать. Это должно было хоть что-то изменить, вычертить из пятна узоры. Вычертились. Юнги перестал есть. Этого совершенно не хотелось. Пряность выцвела, истощилась. Начали вычерчиваться ноты странного аромата. Запаха. Непрекращающегося смрада. Пар давно перестал идти. День влюблённых тоже был хорошим. Как и Юнги в постели. Всё было выверено, чётко. Словно нотный стан. Словно это делали из чистой необходимости. Грязной. С заляпанными простынями от смазки и слёз. Юнги был хорошим. Но это всегда был. Будто с самого начала знакомства, только Чимин этого не замечал. Может, он сделал его таким? Грязно. Ощущение лишней нотой в такте, с которой мелодия превращается в гул в висках. Молчание. На завтрак и ужин. На последующие праздники и юбилеи. Пак грыз печенье, и крошки мокли на набухшем столе. Уже не заглядывая в кружку, он мог видеть плесень. Слава богу, а то подумал бы, что мозг предался гниению. Один раз его чем-то стошнило, и дома больше нельзя было находится. Словно кто-то умер. А может… Чимин не стал проверять квартиру. Он даже не был уверен, запер ли её. В ней всё равно не осталось ничего важного. Лишь горькая надежда где-то на глубине кружки. Затхло, тяжело. Теперь он не мечтал никого встретить. Обнять, принять утешение. Нужда в этом выцвела, отзвучала. Стало тихо. В голове, наконец-то. В небо поднялась пыль. Было больно бежать на онемевших ногах, но Чимин верил — всё это пройдёт. Отцветёт, прильётся кровь, а не дешёвое вино из чужой бутылки. Плана не было, ведь всё, что волновало сейчас, — поймать в сачок весну и зарыться в луговые травы. Запахнуть свежестью и свободой. Иногда не нужно думать, что всё из-за тебя. Иногда простое вино опьяняет, заставляя резать осколками, или желаемое видится даже в кромешной тьме глаз ничего не желаемого. Если горько, нужно уходить. И не пить из заплесневелых кружек.