Искусство требует...

      «У Леви отчаянно болит голова».       Эту мысль сам Леви думает едва-едва.       Между едва разлепленных век — полумрак.        Он в чужой квартире. Откровенно в чужой.       Шторы другие. Обои не зеленые, как дома в спальне. Расположение кровати в отношении окна… Ох… другое!       Хочется провалиться еще куда-то ниже подушки. Хочется прохлады, но ощущение такое, что воздух застыл прямо над ним, собрался в грозовую тучу и готов разразиться громом и молнией.       Где-то издалека раздается тихий шепот. Действительно тихий, даже если прикрыт дверью.       Перевернуться на бок. В горле пересохло — точно храпел. Белье какое-то постельное странное… с узорами желтыми… подушка высокая, не ортопедическая. Тумбочка. На тумбочке электронные часы. Десять сорок две. Расписание автоматически пролистывается в голове и облегчение — он не стал бы планировать, если бы был занят сегодня. Только вечером спектакль, но до него еще есть время и выспаться и…       А. За тумбочкой, около двери, неплотно прикрытой — большой белый комод, рядом с которым стоят черные лаковые стрипы без носа. Ну хотя бы ясная локация… или… личность хотя бы ясна.       На ручке двери — абсолютно органично — черный строгий бюстгалтер, который на фоне светлой деревянной двери смотрится слишком уж… бдсмно. Чашки маленькие. А та, которая была вчера…       Дверь со скрипом открывается. Открывается медленно. Заглядывает знакомое лицо, озадаченное. Откровенно знакомое и уже лучше. Странно видеть Ханджи в таком виде. На ней огромная широкая белая майка, где-то словно в зацепках или дырках. Под ней — узкий, почти прозрачный топ. И Леви уверен, что даже ее помятое лицо выглядит лучше, чем собственное…       — О, доброе утро. — Коротко проговаривает она и все же снова прикрывает дверь с другой стороны. Раздаются какие-то звуки и снова — разговор, но Леви только и хочется не вылезать из-под одеяла, хотя и оно, и простыня уже откровенно промокли от его пота. Это не сухой жар собственной кровати, это посталкогольное забвение.       Он переворачивается на спину, уже понимая, что притворяться спящим как минимум не получится, а как максимум — хочется продолжить этот день в своей кровати, а не в кровати Ханджи. Его морозит или знобит? Какая-то неприятная дрожь по телу. Сколько он вчера выпил, что такое дурацкое чувство? Руки и ноги ватные, словно еще не проснулись, да и голова тоже существует отдельно от глаз и мозга. Леви расщепило и разбило, разнесло на запчасти как труп по отбойнику.       Ханджи возвращается в поле зрения и кажется в полутьме блеклой копией себя. У нее в руках стакан воды.       — На, алкашня, блять… Садись давай… — озабоченно квохчет она, несмотря на тяжёлый первый пассаж. И не остается ничего иного, кроме как согласиться с ней. На локтях подняться — выпутаться частично из-под одеяла. В комнате, оказывается, холодно. Или это просто его так морозит после влажных простыней?       По кромке горла как по острию ножа скользят теплые капли. Лимон ли, лайм? Ассоциации опять с джин-тоником, но не тошнит хотя бы. Только болит голова.       — Живой? — она спрашивает, когда он потом наощупь отдает ей стакан и погружается обратно под одеяло. — У меня класс сегодня в три часа. Оклемаешься?       — Да я пойду наверно… — Но только решительность перебивает гвоздь, упрямо заколачивающийся в висок.       — Да куда ты пойдешь. Спи пока еще. — Она кидает быстрый взгляд на часы. — Три часа еще есть у тебя.       Леви проваливается в сон, мысленно благодаря Ханджи за уже давно забытый вкус антипохмельных таблеток.       «приедешь на тренаж?»       Жан кладет телефон экраном вниз, надеясь на то, что звук у него включен. Перед субботним Жаном Кирштейном лежит уже мокрая бритва. В раковине — небрежно брошенное полотенце. В зеркале над раковиной — беспокойные глаза и гладкие щеки — абсолютно без пушка, который его бесит — все еще лезет вместо нормальной щетины. Везет Армину, у него вообще лицо как девчонки стало. Ровное, гладкое, без прыщей да без всякой гадости… Не бреется — порезов еще нет… А у Жана туалетной бумагой заклеены порезы на щеках — привыкнет вскорости, но как-то уж слишком долго набивает руку.       — Жанчик, суп! — горланит мама из кухни. И «Жанчик» хватает полотенце, вешая на крючок. Бросает последний взгляд на свое отражение и гасит свет в маленькой ванной.       — Ну чего ты опять наковырял! — у матери руки пахнут выпечкой и сливочным маслом. Почти полдень. Разгар кухонного буйства. Сегодня должен приехать отчим, поэтому Жану отчаянно нужно куда-то слинять. Мать будет занята немного другими делами, да и чего тут маячить. Пусть лучше друг другу мозги кипятят, чем Жану. Отчим точно захочет его отчетливо и отчаянно по-отечески отчитать за то, что в последнее время завел привычку не ночевать дома.       — Ой мам! — отмахивается Жан, ловя свой высокий силуэт на глянцевых поверхностях кухни. Мама уже не обижается. Кирштейн упрям и гонорист, но фраза «ой это у тебя от отца» только почему-то сильно и глубоко в глотку забивает осиновый кол каждый раз. Отец умер много лет назад. И Жан его не знал. Но такие постоянные мамины оговорки рвут почему-то Жану сердце. Отчим все же не кажется «таким». Хочется верить, что собственный отец был лучше этого человека. Армин говорит, что может быть Жан и неправ, но только веры это все равно никак не может разрушить.       — Ну чего расковырял! Иди давай, намажь вон штучкой, которую я тебе купила! Че с красной рожей что ли пойдешь?! — фырчит госпожа Кирштейн, указывая короткопалой мягкой ладонью в муке на небольшой флакончик на открытой угловой полке классического гарнитура — с резьбой, под насыщенное коричневое дерево.       — Да зачем! — Жан садится на табурет, рассматривая большую тарелку супа.       — Жан! — прикрикивает. И все же проще встать и сделать, возвращаясь в ванную. Белый свет скрашивает все пятна, рытвины, угри. Скрашивает покраснения и действительно — лицо больше похоже на какой-то инвертированный мухомор, чем на то обычное, коим Жан так гордится. Откуда такой рост — от отца, но волосы и нрав — скорее от матери, помноженный на подростковую поехавшую крышу и Жан, обложенный книжками по психологии с ранних лет, все же полагает, что бороться с этим никак нельзя. А вот с лицом-то что делать…       Последние дни он мается своим внешним видом. И намазывая все красные точки на своем лице кремом из небольшого белого тюбика, его озаряет. Это началось почти три недели назад. Через несколько дней после прогулки с Микасой. Это что, проклятье что ли какое-то или что? Но эта мысль уже как-то проходит меланхолично.       В кармане вибрирует телефон. Помыв руки (а то в прошлый раз забыл и плевался после бутерброда — средство дико горькое), он открывает уведомления. Замирает. Сообщение первое — от Арлерта — «Когда будешь? Мы забронили на три часа, после первокурсников». Второе — от Микасы. Сердце бахает вниз и где-то там внизу разбивается на тысячу осколков. «привет, что делаешь после тренажа?»       И при открытом окне диалога всплывает следующее: «мне нужна будет помощь с холодильником, поможешь?»       — Бляяяяяаааааааа… — едва замечает, как садится на табурет на кухне. Мама цокает лишь языком, но молчит. Молчит секунд пять, пока Жан набирает сообщение и как только телефон кладется на столешницу, как все же не выдерживает:       — Девочка твоя что ли?       Ложка с громким бряканьем падает на жесткий коротковорсный ковролин. Вроде танцор, а такая растяпа… Поднимает и, протирая о домашнюю майку, кладет на стол рядом с тарелкой.       — А че сразу «моя»-то? Общественная.       — Денежку дать на погулять? — лукаво спрашивает мать, все еще вошкаясь у плиты.       — Да у меня стипендия пришла. Вторая часть.       Единственное, почему Жан может держать себя в числе «не ребят с самого дна» — повышенная стипендия. Высокая. Сказать ли, что частично это заслуга Арлерта, подтягивающего всю их компанию по теоретическим предметам, но тот даже в шутку такого не смеет заметить, отнекиваясь и делая выпад, что «образование — это как жвачка, что-то да налипнет». За что ему все же огромное спасибо. Но вытянуть вот Армина на первые позиции по практике танца не может ни Марко, ни Жан, и даже самому Аккерману это вряд ли удастся…       — Самостоятельный что ли стал? — хохоток. Добродушный. Мама знает, какие проблемы были у Жана. И почему он так хотел уйти из училища. Просто провел почти все лето лицом в подушку, ожидая новых встреч с Микасой, когда уехал Армин и Конни из общежития. А повода… А повода наведаться туда объективно не было.       — Угу… — щи со свежеиспеченым хлебом — великолепно.       Хорошо, что ему не нужно столь тщательно следить за фигурой, как девочкам, но все же набирать не хочется. Пока что идеалом остается фигура Аккермана. Хотя издалека Жан, конечно, восхищался больше Захариусом — более плотным, сильным и это было явно и явственно издалека.       «Конечно! Будешь на тренаже сегодня?»       Моментальный ответ — не успел даже телефон положить.       — А ну давай телефон убирай, а то опять не поешь и убежишь! — ворчит мать, узрев его с куском хлеба в зубах и телефоном в руках. Зато глаза — два алмаза.       Уже на вылете из квартиры, ему ответит Марко: «привет, я сегодня на комиссии, не смогу: (»       Комиссии? И уже набирая вопрос — осекается. Жан совсем забыл, что у его друга просто нет одной ноги.       Армин встает почти в полдень с кровати. Его подламывает и кажется, что это очередная болячка вроде гриппа или ОРВИ, но спустя несколько минут, уже в умывальной комнате, понимает, что просто очень сильно… устал.       Заходит в комнату и, выдергивая зарядник из фильтра, кладет телефон на стол.       — Дед, привет!       — Привет, солнышко!       Отступает.       Дед вообще столяр. Живет в маленьком селе недалеко от центра региона. Водит машину сам. Сам копает картошку и по меркам возраста — вообще совсем не дед. Если Армину сейчас семнадцать, то… То деду сейчас пятьдесят пять? Кто бы сказал, что он «дед»?! И Армин гордится. Гордится звуком, раздающимся на заднем фоне — звуком столярной мастерской, которую держит дед. Дед пилит мебель на заказ, делает столы. У деда смешная соломенная шляпа, которой он любит летом прикрыться, когда засыпает на солнцепеке во дворе. «Дерево любит движение. Порой лучше несколько раз пройти слабым инструментом, чем один раз сильным».       Когда Армин кладет трубку, то внезапно для себя осознает прилив сил. Дед всегда радушен и спокоен, курит сигаретку. Дед не сдавался даже когда умерла его дочь с зятем в авиакатастрофе — родители Армина. Дед не сдается даже когда у него что-то сильно болит. Потому что ему там, через половину страны, тоже некому помочь. Как и Армину никто не может помочь достичь своих целей. Выбрал сам этот путь — по нему и иди.       Армин потягивается и, быстро размявшись, принимается за легкие упражнения. Они решили потренироваться сегодня помимо учебы. Благо на четвертом курсе часть предметов к концу ноября уже сданы, ведь перед новогодними праздниками и после них наступает пора экзаменов практических, а не теоретических. А значит…       Раздается стук в дверь. Армин быстро натягивает спортивные штаны, прыгая на одной ноге к двери и приговаривая «щас, секундочку!».       За дверью — Саша. Тоже в каких-то таких же штанах, майке черной и тапках на босу ногу.       — Привет, я тут че подумала… — влетает она в комнату. — Ты чего, даже чай с утра не пил?       Армин качает головой. Действительно. Забылся. Щелчок — благо есть вода в чайнике. Но Саша, удовлетворенная начавшимися процессами, словно забыла за чем пришла.       — А! Что по Новому году? — встрепенулась, садясь на один из стульев.       — Хм…       Доктор смотрит на Марко коротко и резко. Слишком уж резво он заходит в кабинет. Марко улыбчив и спокоен. Каждый год одна и та же хрень, но если раньше он заходил как-то сильно уж зажато, то в этом году что-то явно поменялось.       — Добрый день. Марко Ботт.       — Да помню я, помню… — стальные глаза доктора впериваются в бумаги. Его задача — растворить тех, кто занят хренью, кто лжет и брешет — в том и цель медико-социальной экспертизы на инвалидность, которую Марко придется проходить каждый год. Цель доктора же — выявить кто здоров, но притворяется. Взглядом нашаривает нужную строчку, как удивляется и откидывается на спинку стула.       — Раздевайтесь, молодой человек.       Марко перебирается на кушетку за небольшой ширмой и снимает обувь, футболку и штаны. Процедура ему ясна, запомнилась уже. Спустя несколько секунд заходит доктор. Сталь протеза сияет так, словно Марко Ботт смазывает металл слезами единорога и полирует кровью девственниц.       — А. Понятно. — Коротко рапортует он, но все же пододвигает стул, жестом прося Марко встать. Его взгляд сфокусирован на месте примыкания металла и кожи. — Снимайте.       Марко ежится — от ветра, влетевшего ли от дверей, в которые вошла медсестра, то ли от неприличного предложения… Но все же отстегивает протез с коленом, обнажая гильзу и с легким звуком отслоения вакуума стаскивая бандаж.       — Где натер-то так, марафонец что ли? — ворчит доктор, неприлично близко разглядывая культю.       Марко неловко. Он очень долго не был настолько наг перед кем-то еще. Привык только дома быть без протеза, когда ставит его на зарядку раз в пару-тройку дней.       — Танцы.       — А. Бальник что ли? — разговор скорее формальный, но когда доктор осматривает культю, то у него нет никаких замечаний — к счастью или к сожалению. Для его цели этого достаточно, но он переводит взгляд на протез.       — Мощная машинка, — словно вскользь, но заостряя все же внимание. — Дорогая?       — Не знаю. — Смущенно отвечает Марко. — Мне собирали всем миром.       — Чтобы ты потом плясал что ли? — усмешка, но ведь правда!       — Да, студенты помогали. — Марко чуть начинает подкипать, но все же какая-то робость не может его отпустить. Он начинает обратно надевать протез. И до момента тихого едва слышного «пилик!» от звука калибровки протеза, в кабинете только медсестра перекладывает бумаги.       — Обобрал бедных студентов, чтобы ножками трясти, хорош дружище.       Марко закусывает губу, одеваясь, когда доктор уходит. Он же не может знать, что большая часть этих средств пошла из внебюджетного фонда училища — от меценатов и благотворителей, и совсем небольшая — частные пожертвования.       — Неужели оно того стоит?       — Ну а мне что, сдохнуть что ли теперь? — тихо произносит Марко, садясь обратно к столу врача, убористым почерком перебирающего описания его физической формы.       — Может какому-то спортсмену это было бы важнее? — отвечает доктор, не надеясь на аргументы.       — Балет — тот же спорт.       И наконец доктор поднимает на него глаза, втыкаясь сталью глаз как ножами в веснушчатое бледное лицо:       — Так ты еще и балерун. — звучит как вердикт, но Марко едва заметно поднимает подбородок.       — Ученик Леви Аккермана, театр современного искусства.       — О! Мы были на его спектакле в прошлую пятницу! Ну хороши, летуны! — подает голос медсестра из-за соседнего столика. — А ты выступаешь?       — Нет, — почуяв хоть каплю радушия, Марко выдыхает. — Пока нет, но может быть когда-нибудь… Пока только восстанавливаюсь…       — Сухарь ты, Салливан. — медсестра бурчит на доктора и теперь уже тот сам чувствует себя в осаде. — Красоту надо беречь, вон смотри парень какой молодец, не сидит без дела! А ты все со своими лыжами да бегами. Вот нравится тебе, так сам вон иди побегай!       Доктор заливается краской и быстро отдает заключение с пометкой «продлить».       — Пациентка 854, к Вам посетитель.       «Не она, только не она!»       — Привет.       — Ч… что ты тут забыл? — Криста оседает на кровати, словно из нее выпустили воздух. Рехаб вообще допускает одного посетителя в неделю, но у нее уже была Имир, пусть Криста и выгнала ее через пять минут разговора. А теперь… что-то все не так, как должно быть.       — Родители твои прислали.       Браун опускается на соседнюю кровать и протягивает ей букет ярких цветов. Но Криста даже не поднимает к ним руки.       — Нахуя? — для истерики и агрессии есть успокоительные, а для остального есть золотая карточка Райнера Брауна, которая и позволила ему обойти ограничение.       — Потому что ты «отбилась от рук». Это цитата. — холодно произносит Райнер, опуская на белую кровать букет. На нем белый халат, накинутый поверх какого-то тонкого свитера — формальность для медицинского заведения такого профиля, но Райнер старается быть хоть капельку похожим на того, кто мог бы прийти к Кристе Рейсс в такое место.       — Это не повод посылать посыльного. — Но в обмен на агрессию, Криста только может предложить ей больший холод, к которому Райнер не привык и никогда не привыкнет: — Зачем пришел?       — Проведать. — Короткий ответ, невнятная мысль, мягкий кивок. У него в сумке еще есть всякие вкусняшки, которые за количеством шоколада вообще вряд ли можно Кристе.       — Это не ответ на вопрос «нахуя». — ехидно подмечает она, ложась на кровать и закидывая руки за спину. Волосы уже грязные, нужно помыть, но после того, как она хотела сбежать из ванной комнаты, выломав окно, но абсолютно забыв про решетку, ей в привилегии мыться без надзора отказали. Придется ждать вторника.       Райнер долго молчит. Потом пересаживается на кровать Кристы, допуская всполох, словно поползший по веткам кустарника и достигший настороженной птицы.