Искусство требует...

      «Ты же любишь меня…»       Вздох. Толчок.       «Ты меня любишь.» — утверждение. Это уже не вопрос, не просьба и не мольба. Это утверждение. И глядя на то, как упорно и усердно двигается Смит, нет сомнений. Нет сомнений в том, что это то самое, что Леви так ждал. От жизни. От мира. От себя.       «Да…» — Эрвин дышит тяжело, целуя его в кромку мягкого уха. Звук привлекает к себе внимание, становится патокой, растекаясь по телу, как послеполуденное солнце, светящее на Эрвина.       «Да, я люблю…» — И доказывает это каждым толчком — упругим и ярким, заставляющим Леви снова и снова вжиматься в матрас.       «Да, я люблю…» — бьется в голове Леви, глядя на ошарашенное лицо Йегера. Тишина в зале становится хуже пустоты, заставляя присутствующих замирать словно испуганных зверей.       «Да, я люблю…» — бьется с каждым ударом сердца, упрямого и своенравного. Раздается еканьем где-то внизу. Потому что это чистое животное желание — найти Смита и набить ему морду.       «Да, Леви, я люблю… Я тебя люблю…» — Это то, что он не сказал тем субботним днем. Маааленькое уточнение оказалось рвущим и ревущим, как море, которое завывает перед лицом Смита каждый день его невольного отпуска. Я тебя, Леви Аккерман, люблю, слышишь!       Но кричать волнам бессмысленно. Они учтут, переварив эту информацию в своих глубоких недрах, н разобьются только лишь тихим звоном жемчужного ожерелья ледяного Балтийского моря.       — Эй, Смит! — Ханджи машет рукой.       «Да, я люблю…» — в каждом ее слове, заставляющем Йегера тушеваться и моментально делать вид, что все так и было задумано. Но нет.       «Да, я люблю…» — бормотание там, внутри головы. Господи, за что…                      — Ты паскуда, Смит! — Крик Ханджи перебивает неожиданная волна, которая молится за ее дурное благополучие. Ее, забравшейся на самый большой валун в этом чертовом заливе.       — Я не паскуда! — Смело, чтобы обидеться. Нагло, чтобы заявить так Леви. И честно, чтобы признаться старой подруге, с которой его развели годы.       — Нет, паскуда! Ты же его любишь! Ты его любишь!       Прибой сегодня кажется бесконечным, святым и честным, очищающим, но вот смыть госпожу Зое с самого валуна не получается. Ах, море! И Смит только улыбается. Бернер оборачивается на них в недоумении, ощущая холодный ветер. Но нет, это не Смит. Не он.       — Все прекрасно, только исполняющему обязанности нельзя объявить вето.       — Ты его любишь, ты, чертов идиот! Ты морочишь ему мозги! — Она колотит его мокрыми руками — все же сверзлась в песок, и гул волн прикрывает ее ругань, бесконечную и активную. — Ты придурок, Эрвин Смит! Ты можешь все исправить!       Бернер садится на песок. В них по три коктейля. В них почти лето. В них закат, который только зачинается и в них — истина. По крайней мере небо шепчет ему об этом.       — Исполняющий обязанности назначается в случае, если только нет должного лица, которые мог бы действительно стать художественным руководителем театра.       Елена пожимает широкими плечами, не боясь ядовитого взора Йегера. Не боясь ни десятка тех, кто проголосовал «за».       — И поскольку назначение определено ввиду отсутствия возможности замещения должности лицом уполномоченным…       Мина Каролина оборачивается, словно очнувшись ото сна.       — Ваше голосование проведено по поводу, который поддержать не получится ни у меня, ни у самого министра.              «Да, я люблю…» — бьется в висках Аккермана, проскальзывающего мимо удивленного Ханнеса. Взбегает по лестнице в мгновение ока, ощущая, как внутри полнится и пузырится. Рыбы всплывают, рыбы мучаются, и рыбы умирают, но только Аккерман выходит на улицу, как его наконец разрывает. До крика, до боли — но туда, внутрь, ощущая, как мир снова стал смешным и… цветным.       — Я не могу ему помочь! — Кричит Эрвин, перебивая шум волн, разбушевавшихся. — Даже если я хочу! Я не могу его подставлять! Это будет опасно!       — Он сам влез, Иуда ты чертов!       — Я не Иуда!       Эрвин падает на песок рядом с Бернером, усердно делающим вид, что не понимает о чем речь. Небо такое красивое и облака — перистые, ясные, мазками несущие свою благодать… Небо голубое, но закат кажется уходящим в малиновую дымку и…       «Да, я люблю…» — глядя на то, как она, в пепле брызг этого холодного мора, босая, прижимается к его плечу — на секунду становясь центром мироздания.       Телефон недоступен.       Очередное сообщение от Мины Каролины вызывает у Эрвина только лишь улыбку. Собрание закончилось несколько часов назад.       «Да, я люблю…» — выдох. Его губы близко, но только коснуться его спокойствия там, внутри. Заставить его чувствовать, содрогаясь. Заставить его содрогаться.       Что-то простое. Бытовое. Недоступное. Неочевидное…       — Аккерман! — Елена выхватывает его уже снаружи, когда он, без зазрения совести стреляя сигарету у собственного первокурсника и даже не удосужившись его пожурить, делает вторую затяжку…       — Я слушаю.       Его трясет, но только гул города, застывшего в пробке на мосту — очередные перекрытия. По венам толкается кровь.       «Ты меня любишь, или трахать меня любишь?» — недовольный шепот Леви в белокурые волосы, когда Эрвин, обмякая, остается в его руках куском незыблемого чувства. Не потерянного и не исчезнувшего. Святое свидетельство того, что он жив и все еще способен…       «Трахать тебя люблю, Аккерман. Это честно. А вот второе…» — Он тянется к губам своими, сухими, вязкими и горячими. Они увлекут его на самое дно. Запах спермы, запах латекса, пота, запах его собственной слюны, запах парфюма Эрвина… Все смеет нагреться послеполуденным субботним солнцем.       — Ты же понимаешь, какой подарок…       — Замедленного действия…       — Тебе подарил Эрвин? — Строгость в ней мешается с каким-то удивлением. — Не смей его потерять. Ты остаешься…       — Единственной константой.       — Верно.       Она вытягивает из сумки металлический портсигар. Щелчок. Красиво.       Как же красиво…       Море, бушующее, воющее, все равно не может совладать с небом, глядящим равнодушно и не жалеющим, что ясный свет поглотит тишина ночи. И не убоюсь я зла…       «Мог бы соврать…» — Аккерман гладит его по волосам и щекотка трепетом отдается где-то внутри.       «А я разве что… я просто не договорил!» — Эрвин Смит смеется.       И Эрвин Смит жалеет, что не был способен.       Телефон недоступен.       «Тогда мог бы вообще не отвечать, а то вообще не очевидно ради чего мы…»       «мы.»              Телефон недоступен.       Ханджи смеется. Шум волн, подползающих все ближе и ближе, не кажется больше угрозой.       — Возьми трубку. Разблокируй, блять! — бурчание Аккермана кажется ему самому молитвой, не меньше. — Эрвин…       — Бернер, ты совсем какой-то не летний, дурак! Лето почти уже! — Она делает глоток из бутылки и тогда Бернер прозревает.       Прозревает, не в состоянии отринуть ни себя, ни ее. Ни тот факт, что зачастую любовь куда глубже и эта мысль дробится в нем, разбиваясь волнами холодного моря о камни. Дробится, когда губы Ханджи Зое касаются его губ. Мягко, совсем не так, как должно было бы вести себя Ханджи.       «Да, я люблю…» — промелькивает в голове Моблита Бернера, рискующего и падающего, и падающего, и падающего, отвечая на поцелуй. Где-то там небо рискнет рисовать красками яркими, а Эрвин Смит, отвернувшись, все же рискнет, открывая черный список и исключая из него контакт «Леви». Больше нет в нем сердечек, но, кажется, в момент истины, в момент истерики Мины Каролины, в момент его собственного отчаяния, в момент чужой любви, ему стало снова подвластно то, что никогда не было с ним честным.       «Мы?»       «Ну. Ты и я. Здесь. Сейчас. В кровати. Вместе.» — Леви не выпускает пальцев из его волос, ощущая, как по его ребрам медленно стекает влага. Его. Эрвина. Смесь спермы, пота. Смесь ядовитая, и грязная, но даже Леви не хочется, чтобы Эрвин уходил.       Чтобы когда-то уходил.       Нет.              Не так.              Леви Аккерману тогда хотелось, чтобы Эрвин Смит не уходил от него никогда.