Выстрел в апартеид

Герр Шульц с самого прибытия в США считал рабство отвратительным. Ничто его не могло убедить в обратном. Люди, пускай и с иным цветом кожи, становятся живым товаром, который безмолвно ступает по тычку в спину на вечные муки от хозяев, котором, как и многим, кто получает власть над другими, не ведомо того момента, когда остановиться и когда перестать требовать от такого же человека, как он, невозможного. Людей лишают собственной воли, имен, человеческого достоинства и самого главного — свободы. Любой. Многие в рабстве разучиваются такому простому побочному эффекту, как отвечать за себя собственным разумом. Разум тускнеет с каждым часом работы в доме или на плантации, которые изначально принадлежат другому. А в ответ за труд — только требования, не награда. Беда тянется от работорговцев — они не считают свой товар за людей. Те еще твари, гораздо страшнее хозяев. Странным это кажется Щульцу, словно картины Босха, где хоть и велик художник, но показано лишь его безумие, потому что нет никаких отличий между рабом и его господином. Всякая тварь на двух ногах без перьев наделена разумом и речью. Как житель той страны, откуда вышло большее количество философов-гуманистов, герр Шульц не мог оставаться равнодушным, потому, когда Джанго по-человечески излагает свою жизнь, он не отворачивается. Знакомство с мистером Кэнди потрясло доктора до глубины души. Нет ничего отвратительнее, чем человек, уверенный как в высшей силе в своей непогрешимости и правоте. Которого не переубедить ни в чем и никак ни одним аргументом. Словно уже залежавшийся труп, что собирает еще больше гнили и насекомых, которые разлагают его для круговорота природы, но человек, в отличие от животного, все равно почует смрадный запах. Подогреваемый в своих убеждениях черным мальчиком-Стивеном, которому уже за восемьдесят, мистер Кэнди — лик работорговли и всего рабства в целом для Шульца. Нашел мифического злого дракона, которого нужно не то, что низвергнуть в пучину, но еще и взять как трофей его голову для чучела. Легкий на руку, мистер Кенди создал для себя свою собственную мораль, которую принимает за чистую монету, не сомневаясь ни в чем, просто не способен выслушать собеседника с его, возможно, иными взглядами. У герра Шульца от одного его вида во всем теле обосновывается тошнота, как при отравлении ядом. Он не в первый раз повторяет себе, что все им совершаемое сейчас — на благо Джанго, человека, которому он подарил свободу. Шульц умеет держать свои руки прямо, когда кого-то ненавидит до хруста в костях, но и ему в этой ситуации это дается с трудом. Перед глазами по-прежнему тот момент, когда Д’Артаньян выдавил глаза своему сопернику по одному приказу, а потом этот же самый Д’Артаньян, растерзанный псами. Он бы застрелил каждую собаку, участвовавшую в этом. И он не про животных. Джанго же искренне ненавидит Стивена. Шульц понимает его чувства, стоит хотя бы вспомнить, какой падалью он называл «черных работорговцев», чтобы понять причину этой ненависти. Пускай Стивен живет в доме, не продает и не покупает никого, он пропустил через себя столько несчастных, что наверняка его душа сравнялась с его цветом кожи. Шульц понимает, что ненавидит его так же, как и Джанго, но Джанго в глаза говорит другое, не потому, что неискренен, а потому, что нужно удачно провернуть сделку. Обмануть и, возможно, подарить свободу еще двоим несчастным. Мифический дракон может в какой-то миг поставить лапу так, чтобы его богатства остались без внимания. Тут нужна пыль в глаза. Много пыли… Мистер Кэнди, все поняв каким-то образом, срывается как дама в годах, которой испортили прическу. Дракон пыхает пламенем. Истинный маньяк под маской джентльмена. Он кричит так громко, что у Шульца, как и у всех присутствующих при сорвавшейся сделке, закладывает уши. Не так обидно, что обман раскрыли, а больше обидно за то, что этот недочеловек ощущает свое всесилие. Понимание, что некоторых действий Кинг попросту себе не сможет позволить из-за отвращения и максимальной степени презрения к работорговцу-рабовладельцу. Попытка его уколоть засчитывается за секунды, но даже здесь мистер Кэнди, получив свои двенадцать тысяч, не соглашается проглотить слова охотника за головами, требуя пожать ему руку. Закон не на стороне Шульца, но в этот момент он больше стоит за мораль. Мораль той страны, откуда он прибыл и которая взрастила в нем человека совести. «Прости меня, Джанго, но это единственный способ. Ты справишься. Это война в данный момент даже не про тебя. Два белых человека… Но каких разных», — думает Шульц, когда из рукава выхватывает пистолет и делает единственный выстрел в эту самодовольную, гнусную, во всем уверенную скотину. Герр Шульц отлетает в сторону стеллажа с книгами вместе со своими принципами от выстрела из дробовика… — Ауфидерзейн, мой друг, — говорит Джанго над его небрежно поваленным на лавку телом, доставая из кармана нужные документы. Герру Шульцу, хоть он и мертв, хочется улыбнуться подбадривающе и ответить: «Я рад, что даровал именно тебе свободу, ты свел меня с самым страшным драконом». Смрадное дыхание смерти словно и не коснулось его черт.