парадоксальный

Морозное утро щиплет красный нос, а рюкзак вот-вот сорвётся с плеч. Лямки поправить не выходит, потому что руки из карманов не достаются, греются. Дно айсберга или чем-то заполненная пустота между рёбер. Снежные дорожки, ещё не вытоптанные, путлялись между собой. Я нырял между ними; в них тоже. – Кто по такой погоде ходит в школу? Я уже дважды застрял в сугробе. Устало морщусь, вытягивая ногу из снежного капкана. Джейк тащит меня за капюшон, чтобы я шёл быстрее, но никак не пытался возвратиться обратно. Домой, конечно, хотелось ещё меньше, чем в школу. Не тянуло никуда, даже лечь пластом посреди улицы. – Урок начнётся через семнадцать минут, а ты, дай Бог, ко второму дойдёшь. – Не из меня всю ночь снег выходил. Попсиховал на меня и дальше ведёт за собой. Джейк вообще любит возмущаться. Зато лучший ученик в классе, знает наизусть все неправильные глаголы в английском и все теоремы в геометрии тоже знает. А я ж тупой. Мне и базовых знаний достаточно. Кому я там буду доказывать, что треугольники равны по второму признаку. И ‘фак ю’ для меня ответ на все случаи жизни. Сегодня вход в школу выглядит как тоннель или дверь в зáмок. Нам на истории картинки показывали. У нас в городе таких, настоящих, нет. Заброшенная детская больница, якобы оставленная на ремонт, смахивает на дома антагонистов из романов, изучаемых на уроках литературы. Сначала кричат, что максимализм — это неправильно, нельзя делить мир на чёрное и белое, а следом дают писать сочинение о том, что такое добро и зло. – В этом году ещё хуже, чем в прошлом. На следующий, так вообще, наши двухэтажки заметёт. Констатирую факт. Зимы у нас пронизывают кости и отмораживают последние мозги. Где это видано, что снег выше шестиклассников? Хорошо, что я в одиннадцатом. – На метле летать будем, Ники. Смеюсь в голос с друга. Нет, ну сказочник. Я только со школьных окон спрыгивать могу, да сбегать домой. Или покурить. А он летать вздумал. Инопланетянин, зелёный такой, на своей крутой тарелке изучает землю. Джейк один в один. – Тебе только швабра грозит. Волшебник тут нашёлся. На входе нас встречает заспанный охранник. У него тупая привычка осматривать старшеклассников от и до. Сигареты, ножи, алкоголь в упаковках из-под сока. Мне то как-то побоку, я умею прятать. Хочешь-не хочешь, а тренировки и не такому научат. – Ну ты даёшь. Думал он тебя вышвырнет, если найдёт. – Да он педофил обычный. Пощупать ему нас надо. А дома жена для него и обед, и ужин готовит. Я бы харкнул в ебало старое. – Ты на учёте стоишь, не забывай. – Оттого открыто и не повеселишься. Кабинет обществознания почти пустовал. Наверное, потому, что в классе всего 9 человек. Вместе с учительницей. И та неотёсанная патриортка. Пытается донести, что у нас в стране процветает демократия — власть народа. Будь оно так, не стали бы цены взлетать каждый месяц. И не внедряли бы всякую американщину. Это как слепого попросить описать сюрреалистическую картину. Он и про парадоксы расскажет, и всю цветовую гамму опишет, так ещё и попробует повторить. Так что ли? – Нам опять меняют физрука. Этот повесился. И не шутка это вовсе. Первого физкультурника нашли с пробитой головой возле продуктового магазина. Второй — утоплен. Ну или сам утопился. Первый, Ким, мужик классный был, истории из молодости травил половину урока, а с последних отпускал. Вот тут даже самые стойкие слезу пустили. Что-то живое и лёгкое резко исчезает, оставляя тебя ни с чем; привычный уклад так или иначе рушится, смех слышится редко и часы в школе увеличиваются. – Ставлю ставки на то, что этот умрёт в районе старой детской больницы, — Чонвон предсказывает верно. У него, как его.. Чуйка! Во. Больница пару-тройку лет, как на упокой ушла. Уже никто не работает там, но здание ещё не снесли. Ремонт-ремонт-ремонт. Мы там с ребятами собираемся выпить или в карты поиграть. Чаще два в одном. Но как-то повадились туда всякие бездомные захаживать. Потом их тела соскребают с асфальта. Алкоголь в голову ударил, слетели со второго или четвёртого этажа вниз. Прыгнул в объятия сугроба — равносильно перерождению. Не везёт в оставшиеся три времени года. Сразу насмерть. Сону вытягивает 4 тоста с сырным соусом, раздавая их между ребятами. – Традициям не изменяем, один делим на двоих. 0,5 получается. У меня проблем с базовой алгеброй нет. А вот с химией совсем не дружу. Уравнение пытаюсь решить через обычный калькулятор, а когда не нахожу Ca или Cl, то швыряю этот самый калькулятор в угол класса и ухожу с урока. Химичка рисует оценки, только бы выпустить нас поскорее. Сонхун не разрывает пополам тост, отдаёт целый. Отворачиваюсь в другую сторону. – Опять ведь не ел. Всё так плохо? С набитым ртом угукаю, но не поворачиваюсь. Мне неловко типа. Чувствую чужую руку в кармане кофты мятного цвета и вопросительно вскидываю брови, наконец, поворачиваясь лицом к моему спасителю (так их называют?), пока родной шёпот не касается моего уха. Он всегда так делает, не беря в расчёт то, как моё нутро реагирует. Задыхаюсь, впитывая в себя свежий воздух. Дрожу, находясь под несколькими слоями пледа. В конце умираю, избежав сотню капканов, чтобы попасться на сто первом. Сонхун слишком.. парадоксальный, до невозможности понимающий, танцующий под Лану Дель Рей, бледнее снега, сшитый по частям серыми нитками, забавный, подвисающий моментами, прёт напролом. До простого обычный и совсем немного внеземной. – Две конфеты. Пчёлки. Я люблю их, особенно красную. Вишнёвый вкус подкупает. Сонхун тоже подкупает.

***

Четыре урока спустя и пачка выкуренных сигарет на семерых заканчиваются походом к Сонхуну домой. Идея покрасить волосы прилетела из уст Хисына. И это не кажется чем-то не таким, не свойственным для группы парней-подростков. – Какой цвет? Спрашиваю, разжёвывая вишнёвую пчёлку. – Блонд хочу. Надоел этот коричневый. Сонхун вообще редко когда меняет что-то в своей внешности. Он не склонен к перевоплощениям. В моменте — да, осознанно — никогда. – Глупый Сонхун! Ты шатен. Уже упоминалось, что Джейк слишком умный, да? Вот и сейчас доказывает это. – Плевать. Дело не началось одной пачкой краски. Две упаковки мармеладок, бутылка колы и воздушный шоколад. У Сонхуна частный дом, у остальных же квартиры. Однокомнатные, ей Богу. Старые раковины и кладовая забитая стеклянными банками. Возле двери порядка пяти пар обуви, а там, где обычные люди спят, лишь парочка матрасов или потрёпанные диваны. А тут ванная классная, вся такая зелёная, как линзы Чонсона. Ладно бы он их носил из-за плохого зрения, но нет же. Этой зимой у него такой припадок. По осени таскался в перчатках без пальцев, зачастую в полосатых Свои волосы Сонхун доверяет только мне. Сердце тоже. Однажды пропихнул мне в грудь. Теперь хожу с двумя. Пальцы у меня тонкие и чуть-чуть кривые, но ловкие, много чего умеют. Только я, по мнению Сонхуна, всегда нежно выкрашиваю корни режущей глаза краской. Поэтому он, мой виновник-спаситель, протягивает одноразовые перчатки и медицинскую маску. Меньше дыши этой дрянью. Пальцы гореть будут. Подойди ближе. Я запрыгиваю на стиральную машинку, подзывая Сонхуна сесть на край ванны. Теперь я требую поближе. – Наколдуем. Могли бы с тобой стать зеброй, но я попрежнему шатен. Он поглаживает моё бедро через джинсы, слегка впивается ногтями. Кожей ощущаю, что следы покрывают тело. Сону и Чонвон залезли в саму ванну и играют с Чоки. – Пушистое чудовище. Всегда лижет чужие руки? Я подкачался так-то. – Чонвон, пару дней домашних тренировок не сделают из тебя Джея Катлера. – Пак Джея зато делают. И вообще я уже месяц поднимаю по пять килограммов картошки. Ты только взгляни на мои бицепсы. Сону вот трогает, а остальные смеются, закидывая этих двоих найденными на полке мочалками. Сонхун натягивает пакет на волосы и уходит на кухню. Там оставались блины и вчерашний салат. – Кто не придёт через тридцать секунд, тот лох. Остались сомнения, что кто-то не повёлся на приманку? Однозначно, нет. Не то что прибежали, а успели рассесться за прямоугольным столом. – Ты скатерть поменял? В прошлый раз была с лимонами, сейчас просто белая. Скучно живёшь. – Эксперименты над моими волосами — это скучно? Или пробраться среди ночи в окно директора Джэяна? Да я сейчас обед из тебя приготовлю, Джейк. – Молчу, молчу. Набитые рты пытаются выдавать умные мысли, а вместо этого выходит «мфыхмпафы» и вылетающая из них еда. В фильмах это выглядит менее отвратно, в реальной жизни каждый пытается держаться друг от друга хотя бы на расстоянии десяти сантиметров. Я касаюсь руки Сонхуна, указывая на настенные часы. Время смывать краску, а он то сам не идёт, тянет за собой. Вся его самостоятельность испаряется, включается капризность и желание пробраться ко мне в ту самую заполненную чем-то пустоту между рёбрами. Но он уже в каждой кости. – Без тебя не справлюсь, знаешь ведь. Знаю только одно, Сонхун дурак. Влюблённый, вероятнее всего. Вот и по пятам за собой волочит. А на входе в ванную впивается в губы. Осторожность не здесь, не сейчас. Может, через неделю. А пока что белые клыки на нижней губе; вгрызаются остро, терзают, как резиновую игрушку. Я начинаю чувствовать голод. Мне недостаточно зубов и, собственно, всё. Смотрю Сонхуну прямо в глаза, мол, действуй. Не тормози только. Мы не одни, а время не тянется. Улыбается своей дурацкой улыбкой. Клыки сменяются мягкостью губ, я даже чувствую его дыхание и своими губами ощущаю влажность. Слюнявые поцелуи простреливают центр грудной клетки. Умирая, я потрачу последний вздох на слюни Сонхуна, смешавшиеся с моими. Грёбанные слюни. Уму не постижимо. – Твой запах остаётся на моих вещах. Я так и не постирал синюю футболку. Сонхун не умеет говорить о чувствах, вынуждает читать между строк или фиксировать каждое действие. Я насчитал больше сотни. Можно ли говорить о любви? Есть он. Есть я. А мы? Кажется, тоже. Сейчас не сомневаюсь, а завтра уже не так важно. Покраска удивила даже меня. Сонхуну не понять, что такое желтизна и как тяжело вывести нужный цвет. У него всё в жизни как-то легко. Он бы смог выиграть в лотерею. – Мой вкус никогда не подводил. Ни с цветом, ни с мастером. Поцелуй в висок. Значит пора идти обратно на кухню, где все ждут Сонхуна с новым образом. Последние секунды жмусь к нему и отпускаю. Пора.

***

Все расходятся, сделав домашку на полу в гостиной. Только я задерживаюсь дольше всех. Потому что Сонхун не отпускает и просит остаться на ночь. Зимой спать вместе теплее. Вот что я слышу каждый раз. И никого из нас не смущает, что в доме имеются обогреватели. – Теперь, Рики, не сбежишь. – И не буду. – Не будешь что? – Сбегать. От тебя, Сонхун, не буду сбегать. Мы вместе залезаем в ванную. Он обнимает меня со спины. Его руки сцеплены на моём животе. Я практически не дышу, много думаю и зеваю. Впервые жалею, что один день не может растянуться по ощущениям на вечность. Моё дифференциальное существо оставляет очередной тёплый шрам на моей спине. Сильнее нельзя, под запретом, ну пожалуйста. Нужен стоп. Но мы уже глубоко под кожей; я с двумя сердцами, а он безвозвратно и совершенно бесповоротно подчинил меня.