qinghai

Традиция и постоянство — залог успеха. Так, по крайней мере, учил его отец, пока еще был жив. Зачем-то протягивая ладонь к своду шатра, Чонгук думает, что было бы до крайности странно, если бы он учил его, когда жив уже не был. И пусть Чонгук далек от традиций, в случае с постоянством он совершенно уверен. По другую сторону — ведь для лежащего в шатре весь мир по другую сторону — голоса, непривычно сильный, нарастающий гомон толпы. Чонгук вслушивается несколько секунд и резко поднимается, принимает сидячее положение. Это больно, далеко за рамками обычного «неприятно» — рана на груди дает о себе знать непривычно резкой болью. Конечно, его и раньше ранили — все руки в шрамах, но так, чтобы через всю грудную клетку, от плеча к боку — никогда. Любимая льняная рубаха не подворачивается под руку, так что он выскакивает из юрты, захватив только пояс с коротким кинжалом. На ходу он опоясывается, отвязывает веревку, а потом вскакивает на лошадь, своего стройного скакуна — поводья и седло подготовлены еще с утра, когда он ездил за водой. Конечно, он забыл завязать волосы, так что теперь они развеваются за спиной, длинные, до поясницы. Солнце стоит высоко, и Чонгука терзает плохое предчувствие — разве они могли управиться так быстро? Но народ явно чествует, а не скорбит, так что Чонгук ударяет по бокам и вместо славной рыси пускает скорым галопом — его сердце стучит предвкушением и страхом, надеждой и опасением. Когда юрты поселения остаются за спиной, он взбирается на вершину холма, где уже собрались люди. Люди, которые шумят, и приветствуют, и радуются. Конный отряд, подходящий к поселению, движется медленно и устало, но с тем отважным великодушием, какое бывает только у тех, кто возвращается домой с победой. Воины изнеможенные и счастливые, сегодня ночью они напьются до беспамятства. И Чонгук радуется, замечая их, но когда он бегло проходит по лицам сперва раз, потом два, потом три, что-то внутри щелкает, и он больше не может улыбаться — сердце замирает в страхе. Со всех сил он пускается навстречу предводителю и глашатаю, стараясь не думать лишнего. Но когда он видит на руке Мин Юнги, ведущего войско, наручи для соколиной охоты, страх сменяется ужасом. Когда Чонгук подъезжает к Юнги, птица возвращается на запястье, и тот поглаживает ее по маленькой голове: Юнги единственный, кому сокол позволяет касаться, за исключением своего хозяина, Тэхена, и Чонгука. Это хорошая и послушная птица, но чужаков недолюбливает. — Почему ты поднялся? — спрашивает Юнги вместо приветствия, одаривая его холодным взглядом и задерживаясь на повязке вокруг грудной клетки. Глашатай, едущий рядом с ним, смотрит не менее холодно. Чонгук понимает, что если бы случилось что-то ужасное, Юнги не стал бы встречать его вопросом о самочувствии и точно уж не был бы таким невозмутимым. Поэтому ему становится легче, а тревога отступает мгновенно. — Мне уже лучше, — отвечает Чонгук, даже не преувеличивая: ему и правда лучше, а тем более после нескольких суток горячки на грани смерти, которые закончились не так давно. — Что-то я не видел тебя в рядах воинов сегодня, — говорит Юнги, ведя свою лошадь шагом. Оба они направляются к городу, покачиваясь. Чонгук знает, что Юнги не обвиняет его — кто угодно, только не Юнги. — Ты пропустил великолепную победу. — Не настолько лучше, — бормочет Чонгук перед старшим по возрасту, но не по званию. — Ты знаешь, что значит быть кешиктеном? — спрашивает Юнги, поворачивая к нему голову. — Это значит быть лучшим, — отвечает Чонгук, игнорируя чужой взгляд. Это значит быть в элитной гвардии хана, быть выше всех чинов. Быть важнее всех. — И что же ждет того, кто позволит умереть кешиктену? — будто невзначай интересуется Юнги, но Чонгук прекрасно понимает, к чему тот клонит. — Мне, правда, лучше, — отрезает он. — Не беспокойся, из-за меня у тебя не будет проблем. Я не умру так просто. — Они должны быть мне опорой и помогать с порядком, но вместо этого я вынужден удерживать одного на поле боя, а другого в постели, — почти злится Юнги, снова поглаживая сокола и будто обращаясь к нему, а не к Чонгуку. — Кстати, где он? — Чонгук пропускает мимо ушей нотки возмущения в чужом голосе, ведь с тех пор, как несколько месяцев назад два молодых кешиктена были определены в одну из пограничных тысяч, они успели хорошо подружиться с ее предводителем. В ответ на вопрос Юнги лишь кивает в сторону, посвящаясь птице. Он не обращает внимания на ликующую толпу, воспринимая ее радость как должное. — Остался в городе? — не понимает Чонгук. Было бы странно, если бы Тэхен так поступил, поскольку это ему несвойственно: он любит захватывать города, но не оставаться в них после этого. Он любит убивать в честном бою, но не грабить. Юнги лишь отрицательно мотает головой и еще раз кивает в сторону, сообщая тем самым, что разговор закончен. И Чонгук, кажется, понимает, куда он указывает. Не прощаясь, он уходит влево и отделяется от колонны, пуская скакуна сперва рысью, а затем галопом в сторону, откуда пришли войска. Он жалеет, что не отыскал рубаху перед выходом, потому что холодный степной воздух беспокойно обволакивает его руки и плечи, торс и бока. Несобранные волосы не делают лучше, только напоминают, что и спина тоже оголена. Но возвращаться не вариант, да и сила, которая влечет его вперед, посильнее холода. Он скачет в одних только штанах и повязке, а еще амулет из черного дерева, выточенный тем, к кому так хочется спешить на полном ходу, то и дело подскакивает в яремной впадине, когда Чонгук поднимается и опускается в галопе. Их «друг к другу» давно обошло в значении всякое «держаться вместе», с которым обычно работают, когда двоих из личного состава отправляют в отдаленную точку. Этого требует время, и таких, как они, еще с десяток — люди великого хана всюду надзирают и следят за равномерностью атак, проходящих по всей границе Империи. Разница только в том, что «вместе» закрепилось за ними двумя задолго до назначения на север линии фронта. Совсем молодыми они присягали на верность Тэмуджину с одной целью: нести и распространять влияние Империи. Прежде всего на восток, чтя и почитая своего правителя. Они присягали вместе и вместе двигались к цели, ни разу не выходя на поле боя без другого. Кроме последнего раза, когда Чонгук был ранен, а Тэхен все равно обязан был нести службу. Вероятно, поэтому Чонгук настолько испугался, не заметив его в рядах возвращенцев — такого с ним никогда не было, ведь возвращались они всегда бок о бок, до того, что в устах народа стали неразлучны. Чонгук пускает шагом, оказываясь на берегу огромного озера Цинхай. Вдали маячат заснеженные вершины великолепных гор, а бескрайнее небо отражается в умиротворенной водной глади, будто облака упали и застыли на дне. Он оглядывается по сторонам и быстро находит объект своих поисков: тонкая обнаженная фигура вдалеке по пояс в воде — кончики темных волос чуть касаются поверхности, обращена к горам и явно наслаждается зрелищем. Тэхен готов смотреть на эти горы часами, думая об их холодных вершинах, где отчаянные задыхаются насмерть. Видя его, Чонгук не сдерживает улыбки. А ведь на мгновение, короткий миг, он поверил, что с Тэхеном могло что-то случиться. Он усомнился, испугался, и это расходится с тем, как должен вести себя воин — и тем более воин, оставленный в лагере. Он отнюдь не гордится своим ранением — оно делает его уязвимым, неповоротливым. А быть неповоротливой частью кочевого народа — слишком дорогая роскошь. Но Тэхен всегда говорит, что это огромное ранение, которое Чонгуку кажется уродливым, отличает и возвышает его. И Чонгук склонен верить. Он верит Тэхену, потому что того можно назвать куда большим знатоком тела Чонгука, чем самого Чонгука — так давно он изучает его, фрагментарность складывая в целое. Чонгук ведет коня шагом по кромке воды, наблюдая, как Тэхен окунается в последний раз и выходит из воды к месту, где свалена его боевая одежда и где неподалеку пасется скакун. Чонгук чувствует ветер в волосах, не сводя глаз с чужой наготы — так же, как Тэхен знает тело Чонгука, Чонгук знает тело Тэхена. В деталях, как и полагается человеку, работавшему с ним годами. И сейчас оно нежно искрится каплями озерной воды в свете полуденного солнца, что высоко сияет над их головами, когда его обладатель на ходу завязывает волосы в крепкий хвост. Чонгук осторожно спешивается и, ведя на поводу, подходит к Тэхену, который теперь поглаживает гриву своей лошади, мягко и тихо что-то ей приговаривая. У него вообще отличительные способности в том, что касается животных, и поэтому ему всегда дозволено брать с собой сокола, предназначенного скорее для охоты, чем для боя. Чонгук не таится и шагает спокойно, шумя жесткой травой, будто оповещая о своем присутствии. Тэхен наверняка перебирает все возможные варианты того, кто может подходить со спины, думает, как отразить атаку, и жалеет, что оставил оружие в двух шагах вместе с одеждой. Но Чонгук не обнажает кинжал и не подносит его к чужой шее, чтобы научить внимательности. Вместо этого он тихонько обвивает руками чужую талию и опускает голову на плечо, будто жене. Тэхен не говорит ничего, только поднимает руку и опускает Чонгуку на голову, медленно и аккуратно поглаживая. — Сначала я подумал, что ты остался в городе, — шепчет Чонгук на ухо. Шепчет своей погибели, единственной своей слабости. — Но потом понял, что найду тебя здесь, — прохлада ветра чувствуется сильней от того, что Тэхен весь до сих пор в озерной воде, холодной и мягкой от соли. — Ты всегда знаешь, где меня найти, — улыбается Тэхен, и Чонгук прижимается губами к коже ниже мочки уха. А Тэхен поворачивает голову, говоря: — Ты же знаешь, я никогда не остаюсь в городах. Это опасно. — Знаю. Ты меня этому научил, — улыбается Чонгук, целуя в щеку. Тэхен наконец поворачивается в его руках, они оказываются лицами друг к другу. Он опускает ладонь на торс Чонгука, качая головой: — Я скажу своим людям поухаживать за тобой. За раной нужен уход, Чонгук-а, — он поджимает губы и оглядывает повязку. — У меня есть свои люди для этого, — отнекивается Чонгук, поглаживая чужую поясницу. — Да, но им ты запрещаешь за собой следить, — справедливо подмечает Тэхен, обвивая его шею руками. — С моими это не сработает, ведь подчиняются они только мне. — Будешь лечить меня насильно? — спрашивает Чонгук с улыбкой в чужие губы. — Если потребуется, — отвечает Тэхен, опуская веки и целуя его. Медленно и нежно, запуская пальцы в волосы. Позже, когда они отрываются друг от друга, Чонгук говорит: — Мне уже лучше. Все затянулось и повязка не нужна. Но людей это будет пугать, так что снимать не следует. — Люди, — презрительно фыркает Тэхен, отстраняясь. — Ты защищаешь этих людей от смерти. Ты и рану-то получил, сражаясь за них. И после этого тебя заботит, что их будет что-то пугать? Единственное, что должно их пугать — что однажды ты не вернешься с поля боя. Вот тогда людям будет о чем побеспокоиться. Чонгук глядит на него с сомнением, и Тэхен командует, будто отдавая очередной приказ в бою: — Ложись. Коротко и точно, и Чонгук повинуется, почти не глядя. Трава жесткая, но им не привыкать — для кочевого народа в иной раз и камни мягки. Он послушно ложится на спину и бережно придерживает Тэхена за бедра и за бока, когда тот опускается следом. Седлая, Тэхен аккуратно опирается ладонями на его грудь, и Чонгук постанывает от призрачной боли — рана-то затянулась, но боль никогда не уходит окончательно. Тэхен начинает снимать повязку, и Чонгук позволяет, глядя, как медленно плывут облака над его головой. Лошади отошли и пасутся вдвоем в нескольких метрах, и ощущение, будто Чонгук с Тэхеном одни на многие тысячи миль — одни на свете. Медленно Тэхен заканчивает с повязкой и убирает ткань в сторону, строго оглядывая то, что обычно скрывается под ней. — Да, ты прав, — он выносит вердикт. — Совсем затянулась. Лучше бы ее оставлять открытой, будет быстрее. Чонгук хочет ответить что-то вроде «как я и говорил», но обрывается на начале, когда Тэхен внезапно склоняется к его плечу и целует около красного росчерка, уже не кровоточащего, но становящегося шрамом. Затем он опускается ниже и целует там, и еще ниже, последовательно выцеловывая кожу вокруг ранения. Как всегда, он учит Чонгука любить и ценить себя со всеми изъянами, и от этого сердце наполняется любовью. — Тэхен, — только шепчет Чонгук, зарываясь пальцами в чужие пряди и глядя в небо — в неизведанную бесконечность, навсегда недостижимую. — Тэхен-ни… Им обоим становится тяжело и ломко, ведь Тэхен покусывает и зализывает, поднимаясь от сосков к ключицам, а затем и к шее — делится всем, что так давно оставалось за пределами дозволенного, в ожидании. И Чонгук тихо постанывает от ласки и тяжести и тоже хочет дотронуться, но Тэхен осаждает его, без слов говоря, что сегодня его очередь получать удовольствие. И холодный горный ветерок, и сладкий воздух, что на вкус, как свежая мята, соглашаются с ним, обволакивая и качая Чонгука. — Сегодня одного из людей Юнги ранили так же, — сокровенно шепчет Тэхен ему в шею, прерывая и возобновляя поцелуи. — У меня на глазах. Совсем мальчика. Почти пополам. — Он выжил? — спрашивает Чонгук, опуская веки. — Нет. Умер у меня на руках, — отвечает Тэхен, почти вгрызаясь в шею, и Чонгук шипит от боли. — Пришлось долго отмываться от крови. Я вспомнил тебя. — То есть, ты обо мне забывал? — ехидничает Чонгук, сжимая его шею. — Ненадолго, — шепчет Тэхен так, что еле слышно. — Мы все чуть не остались там сегодня, — он продолжает мучать чужую шею. — Я был слишком занят. — И чем же? — Чонгук открывает глаза и снова смотрит на далекое голубое небо. — Изо всех сил старался вернуться к тебе, — отвечает Тэхен, приподнимаясь и глядя на него, а после припадает к губам и переключается на них полностью — лижет и пробирается языком внутрь, почти не позволяя Чонгуку принять участие. — У тебя получилось, — сообщает Чонгук, тяжело дыша. — Да. Получилось, — соглашается Тэхен, вновь отстраняясь. — Но я больше не хочу уходить без тебя. Никто не прикрывает, ни с кем словом не перекинуться. Тоска. — Тогда я пойду с тобой, — легко говорит Чонгук, убирая чужую прядь за ухо. — Мне, правда, лучше. — Уже послезавтра, — медленно произносит Тэхен. — Уверен? Думаю, они попытаются отбить город. Шансов, что мы вернемся живыми, совсем немного. — Тогда тем более, — улыбается Чонгук и притягивает его к себе. Умереть вместе — не самая плохая идея, учитывая, что они каждый день маневрируют между жизнью и смертью. Если подумать, это лучшая идея из всех, что вообще могут прийти в голову в это паршивое и жестокое время. Тэхен улыбается ему в ответ и отвечает на поцелуй, закрывая глаза. Традиции — основа всего. И это главная традиция — брать и отдаваться после побед. Друг друга и друг другу, до пота и слез, непременно где-нибудь вдалеке от лагеря. Это шаманский ритуал, безумный танец выживших, жертвоприношение удаче — благодарность и мольба на двоих. Это лихорадочное потрясение тех, кому повезло, ведь каждый, бывавший в бою, понимает, что жизнь — счастливая случайность, что очень редко спасают боевые умения, что иных складывают и шальные стрелы. Они ничем друг другу не обязаны, ничего друг другу не обещали — ни вечной верности, ни вечной любви. И даже парные амулеты на шеях — не больше, чем элемент декорации. Но почему-то — а возможно, от этого — каждый раз их тянет друг к другу для знакомого танца, неутомимого празднования воли случая. Тэхен поднимается и опускается, запрокидывая голову и прогибаясь в спине, двигается за двоих, чтобы не перетруждать Чонгука. Они счастливчики хотя бы потому, что дожили до этого возраста зрелости — не каждому так везет. Не каждому везет пройти столько боев, вытерпеть столько переходов, и ранение Чонгука — лучшее тому доказательство. Он тоже запрокидывает голову в сладостной неге, прибавляя к тишине их общие стоны, и в последний момент — мгновение кристально чистой ясности — прижимает Тэхена к себе так крепко, как только может. Когда они лежат рядом и Тэхен ластится к чужой груди, Чонгук играется с его волосами и легко целует в макушку. Трава совсем смялась под их телами, так что лежать мягко и приятно. — Как твой сын? — интересуется вдруг Тэхен, и Чонгук чувствует, как его пальцы гуляют по грудной клетке. — Хорошо, — отвечает Чонгук, лаская чужую спину. — Скучает по тебе, наверное. Ты ведь всегда с ним играешься. Тэхен только улыбается этому, и Чонгук добавляет: — Ходит уже. Совсем взрослый. Самостоятельный. — Это волшебно, — шепчет Тэхен. — Ну, знаешь, как они растут и становятся… — он легонько похлопывает Чонгука по груди и тянется, чтобы поцеловать в щеку: — Такими. — Ты не планируешь жениться? — интересуется Чонгук. Этот вопрос давно висит над Тэхеном, но тот намеренно его игнорирует, как и течение времени. Будто не желает замечать, что времени остается все меньше, что с каждым днем он все выше по службе, что с каждой победой его еще не созданная семья все больше и больше подвергается опасности. — Только на императрице Цзинь, — фыркает Тэхен. — На меньшее я не согласен. — Если так и дальше пойдет, у тебя может появиться такая возможность, — мурлычет Чонгук. — Мы выигрываем войну. — Вы выигрываете, — смеется Тэхен и получает легкий щелчок по носу, отчего начинает смеяться еще сильнее — громко и заливисто, заразительно. Он щекочет Чонгука, и тот отвечает тем же, переворачивает его на спину и нависает над ним. Однако Тэхен резко, с силой меняет их местами и сам склоняется к нему, улыбаясь. Чонгук порывается вперед, но Тэхен сбивает игривость поцелуем, что действует безотказно, получше тех трав, которыми шаманы поят, чтобы усмирить лихорадочный бред. Сперва они бьются зубами и кусают друг друга, но вскоре утихают, целуясь медленно и внимательно. Отрываясь, Тэхен шепотом заключает: — Я женюсь, — и снова целует, а потом: — И у меня будет дочь, — не отвлекаясь от чужих губ надолго: — Она выйдет за твоего сына, — он улыбается и, прежде чем припасть снова, добавляет: — Уверен, она быстро влюбится в него. Так же быстро, как я влюбился в его отца. — Ей придется очень постараться, чтобы поспеть за тобой, — смеется Чонгук, когда они отстраняются окончательно. — Бедная девочка. — Ладно, может, не так быстро, — соглашается Тэхен. — Это, правда, слишком. — И у них будут дети, — Чонгук продолжает мысль, смотря на него. — Много детей. — Самые красивые дети на свете, — соглашается Тэхен, улыбаясь ему нежно и тепло. — Как тебе идейка? — Ты окончательно двинулся, — говорит Чонгук. — Но мне нравится. Абсолютное слияние. — Да, — соглашается Тэхен и снова опускается на его грудную клетку. — И значит, дело за малым — победить в войне и взять в жены императрицу Цзинь, — и после этого они оба смеются, обнимаясь и прижимаясь крепче. Чонгуку кажется, что не Тэхен двинулся окончательно, а они оба — они, что годами избегают смертной казни, как иные — вражеского меча. Они известны как лучшие друзья и названные братья, великолепные воины и видные женихи, и никто не подозревает, как сладко и горько им любить украдкой, урывками, в нескончаемой мании преследования. Чонгук крепче сжимает Тэхена, проваливающегося в блаженную дрему на ране его груди, и глядит в небо, столь же пустое и невовлеченно-холодное, как и всегда. Небо, которому справедливо нет дела до двух любящих друг друга людей, лежащих в обнимку на зеленом гобелене истории. Традиции отрицают их связь, законы ее порицают, но Чонгук кое-что знает о постоянстве — то же, что знает и Тэхен. Именно поэтому его ноги переплетаются с ногами Чонгука, поэтому его пальцы сжимают чужие пальцы, поэтому сам он дышит ровно и спокойно на его грудной клетке, медленно, но верно засыпая после тяжелого дня. Чонгук не уверен, что положение, в котором они находятся, можно назвать успешным, но он понимает, что если удовлетворенность жизнью и существует, то иной, без Тэхена, полевой травы и смертельной опасности, ее сложно представить. И ради нее одной, этой утопичной идиллии, он лежит тихо, не поддаваясь сну — защищая сон Тэхена от всемогущих соглядатаев, сплетни которых масляными языками всегда готовы смазать колесо скандала. И если быть всегда начеку — необходимое условие, Чонгук готов принять его. Он с легкостью готов принять, если это даст таким, как они, самую отдаленную иллюзию права на маленькое счастье — субтильное, но подлинное принятие на двоих среди высокой травы и прохладного ветерка, что спускается с далеких гор к синей глади озера Цинхай.