восстание тревожных и беспокойных

Антон ее давно заприметил. Еще с тех пор, как увидел на улице на обладателе четыре года назад. Такая чистая, нежная, цвета самой восхитительной морской воды. В нее хотелось окунуться с головой и не выныривать никогда, в ней хотелось жить день ото дня, и единственной преградой на пути к исцеляющему душу плану Шастуна стал Арсений, которому почему то уж очень не нравилось, когда одна из его любимых кофт оказывалась во владениях парня, которому он, к слову, отдал в распоряжение и так практически половину гардероба... Антон считал его эгоистичным придурком, не способным поделиться с самым близким хоть чем то, но все равно любил. А кто еще будет любить придурковатого циничного старикашку кроме него? Абсолютно точно – никто. Вот поэтому Шастун считал долгом жизни тусоваться с любимым мужчиной всегда и везде, взамен выпрашивая всего то ничего, – такую же вечную любовь, поцелуи, объятия, совместные завтраки-обеды-ужины, отпуска где угодно, лишь бы вдвоем, и еще совсем совсем немного – полгардероба впридачу. Попов всегда и везде одевался безумно хорошо, сексуально и дорого, даже в рандомные моменты дома, и Антон всегда к этому тянулся. Тянулся к запонкам на рубашке, к шнурку на толстовке и к как будто чересчур ярко сверкающему искусственному камню в застежке на брюках, но не мог ничего сделать, – был не в той ситуации. И вот теперь, когда они уже два с половиной года живут душа в душу и рука об руку странно было не воспользоваться положением и не своровать пару вещичек из бесконечного гардероба любимого старикашки с деменцией, который этого даже и не заметит, верно? Вот и Шаст так считал и, соответственно, делал, не особо задумываясь о последствиях, за что вечно получал недовольный взгляд, раздраженный щелчок по носу или даже легкий подзатыльник от бойфренда, а впридачу к этому всему – ещё и постоянную ругань, от которой хотелось сбежать куда угодно, лишь бы не слышать и не отвечать. – Шастун, ты специально? – злой голос Арсения звучал так далеко, словно он кричал всего лишь не из самой дальней комнаты в квартире, а с другого конца света. Вот это шумоизоляция.. – Зачем ты берешь мои вещи каждый раз? Я уже не знаю, какой кофты не досчитаюсь сегодня... – Антон хихикнул, сильнее натягивая чужую и такую полюбившуюся голубую пайту на подогнутые к подбородку колени. Он все таки не понимал, что плохого в том, чтобы гардероб был общим. Будто прочитав его мысли, Попов продолжил говорить откуда то издалека, – Я понимаю, общая одежда, все дела, но ты забираешь мои вещи себе насовсем... Я даже не знаю, в каком углу моей же квартиры они лежат, – Шастун поморщился, резко стало совсем не смешно. Надоело. Сколько можно ругаться из-за таких неважных вещей? Даже если это, – подумаешь! – любимая кофта Арсения. Ему совсем жалко поделиться с любимым? Тем более, тот брал что-то с полок бойфренда уже не в первый день, но истерики Попов закатывал каждый раз как в первый. Антон наконец то полностью откинулся на спинку кухонного стула и, прикрыв глаза, стал ждать своей участи, – продолжительных криков с другого конца коридора через закрытую дверь, недовольных вздохов чуть позже уже где то под ухом, резких движений и действий, относящихся абсолютно ко всему, и, уже в самом конце, слегка грубого поцелуя в губы, не замечая, как параллельно проваливается в хрупкую дрему скорее от нечего делать, нежели от реального недосыпа. После тех слегка дерганных поцелуев, кстати, обычно ничего не следовало, как могло бы подуматься, – как известно, секс в качестве примерения не особо хорошая вещь. Арсу просто было легче так стараться мириться самому с особенностями бойфренда и пытаться загладить вину за крики и злость и бессильно переменить тему. В конце концов, ссориться постоянно, наверное, было невозможно. Да, бесила вечная пропажа одежды. Да, половина гардероба уходила куда то вникуда, потому что Шастун забирает и, вопреки ожиданиям, не возвращает, а копит в каком то тайном углу. Да, одна треть зарплаты плавно утекала на новые вещи, которые в течении какого то непродолжительного времени потом снова затеряются в глубинах, казалось бы, не такой уж и большой квартиры... Но Попов действительно пытался понять парня. Он желал Антону исключительно самого лучшего, и пытался мириться с тем, что тот вытворяет временами, – раз счастлив, значит хорошо... но, конечно, если бы он хоть раз объяснился, где все вещи лежат, и зачем они ему вообще нужны, было бы в сто раз лучше. Арсений пытается добиться хоть какого нибудь ответа каждый раз, кричит, ругается, умоляет, но получает только насупленное молчание, хриплое мычание или переговоры, словно Шастуну было не двадцать четыре года, а пубертатные и злые шестнадцать. Антона, естественно, невозможно было не любить всего и полностью, да и любить, – значит принимать любым, но это маниакальное желание воровать чужие кофты и не возвращать их уже никогда теперь было чересчур. Попов сидел возле открытого шкафа в спальне и пересчитывал по пальцам оставшиеся пайты. В этот раз его монолог по каким то одному богу, если он, конечно, существует, известным причинам продлился не столь долго, как, например, буквально две недели назад, – он распинался целых полчаса о том, что брать чужие вещи без разрешения не весело и не прикольно, даже если это твой самый близкий человек, о том, что ему в конце концов просто ничего не останется, о том, что Антон ведет себя, будто маленький ребенок, а потом, остыв, пришел на кухню и увидел, что Шастун просто уснул под его недовольные возгласы. Арсений почему то чуть глубже вдумался в суть всей ситуации и по инерции подскочил на ноги, будто что-то невидимое грубо повело прочь из комнаты прямиком туда, где наверняка хихикал со всего происходящего его бойфренд, которому, между прочим, наконец то удалось украсть свою самую любимую кофту во всем чужом гардеробе. Попов по наитию зачем то шел на цыпочках и конечно же с закрытым ртом, чтобы, не дай бог, не подумав, не сказать чего то лишнего. Так уже тоже было, ужасно больно и обидно, с последствиями, но парни предпочитают не вспоминать о том инциденте. В общем, как оказалось, все было не зря. Не зря он молчал, шел тихо-тихо и подозревал, что что-то не так. Антон, откинувшись на спинку стула и подтянув к груди колени, натянувшие такую знакомую голубую ткань, уже мирно посапывал. Только только уснул или находился в таком состоянии с самого начала? Иногда Арсения впечатляла его способность проваливаться в сон где угодно. Он хмыкнул, облокотился о дверной косяк плечом и подумал, что, все таки, эта кофта парню идет больше, как и, собственно, шли все остальные украденные... Вот чертенок! – Нужно перенести тебя в кровать, я правильно думаю? – Попов на выдохе шептал не столько спящему бойфренду буквально в метре от него, сколько самому себе. Он попытался вспомнить, когда в последний раз носил Шастуна на руках... не удавалось. И почему он не делал этого каждый день? Банально отнести в кровать без какого то подтекста же не так сложно, но так нужно. Просто поспать, просто подзарядиться от природной батареи, просто пошептать ему что-то милое и беззаботное на ухо, абсолютно точно зная, что тот даже не вспомнит через пару часов, что слышал хотя бы что-то, и, конечно, как оказался в кровати.. Арсений вздохнул, подошел ближе к наверняка такому неудобному для сна стулу и в охапку сгреб бойфренда, все еще мирно сопящего и даже не планирующего брыкаться, поднимая его на руки и мысленно делая пометку все таки разговорить на тему пропавших вещей хоть как нибудь. Нужно что-то решать, а пока, видимо, только сон. Некрепкий и скорее всего не особо продолжительный, но сон. Будить его не хотелось, такое милое выражение лица ничего не должно омрачать. Проснется когда проснется, пускай и в чужой кофте, которую, вообще то, хозяин все еще намеревается отнять обратно. Спустя какое-то время Попов целует все такого же спящего, но уже раскинувшегося на кровати Антона в лоб, – на что тот, на удивление, недовольно жмурится сквозь сон, видимо все таки ощущая, – и, хихикая, отходит к дверному проему, что-то бурча себе под нос про ужин и про уборку. Вместо примирений с помощью секса они стали слишком часто использовать примирения с помощью сна. С большой вероятностью Шастун бы не одобрил этого, если бы сам не валялся в полубессознательном состоянии прямо сейчас, но, скорее всего, когда он наконец очнется, снова не вспомнит абсолютно ничего или, по крайней мере, мастерски притворится, что на нем не та самая кофта, что на самом у Арсения галлюцинации и, конечно, что никаких конфликтов не существовало и подавно. Может ему правда так легче? Попов все еще не привык к некоторым особенностям поведения бойфренда, но точно мог сказать, что любил их все до одной. Антон повзрослел, но в душе остался тем же маленьким подростком. Милым маленьким подростком. Арсений получил бы щелбан и нехилый такой тычок в бок за подобные слова вслух, поэтому, чтобы лишний раз не испытывать судьбу, удаляется тихо-тихо и прикрывает за собой дверь, предварительно оглядев бойфренда еще раз. Шастун просыпается, приоткрывает глаза и тут же со всей дури снова захлопывает их, когда фонарный свет из окна бьет по зрению чересчур сильно. Почему вообще фонари уже горят? Время только четыре часа дня.. Парень слегка потягивается, рвано вдыхает-выдыхает и резко обнаруживает для себя, что находится не на стуле в кухне, а в теплой и родной кровати, пропахшей смешавшимися ароматами свежих, чуть сладковатых парфюмов и цитрусового шампуня. Он вновь открывает глаза через пару секунд, предварительно перевернувшись на живот, чтобы, не дай бог, снова не увидеть это сверкающее чересчур ярко нечто за окном. Он в спальне. Дверь прикрыта. Тепло, комфортно, пахнет так сладко-сладко, даже непонятно чем. На прикроватной тумбочке стоят часы, – на часах двадцать два ноль восемь. О, подождите, неужели он снова заснул за очень занимательным монологом Арсения Сергеевича о кофтах? Ну и слава богу. Как Антон оказался в комнате можно даже не гадать – его возлюбленный, очевидно, состроив из себя дико вежливого джентльмена, не жалея спины, отнес его сюда. Странно, что кофту не снял, – ощущение, что именно за эту вещь Арс будет бороться не на жизнь, а на смерть, если честно, присутствовало. То ли он смиренно остыл и перестал бороться, то ли это было некое затишье перед бурей. Парень хихикнул, кинул быстрый взгляд на пол под дверью, из под которой выходил свет, дабы убедиться, что никто не идет, и вновь прикрыл глаза. Желательно бы проспать до утра, – подъемы поздним вечером навевают не очень приятные воспоминания о подростковом периоде, ссорах со всеми, с кем только можно, и жутко некомфортное ощущение того, что личное пространство, выстроенное наподобии стеклянного купола, с каждой минутой разрушается все быстрее и быстрее, переходя от одной маленькой трещинки к тысяче таких же и раня юношу сильнее некуда, осколками параллельно задевая самые чувствительные места. Шастун поежился, натянул на себя одеяло посильнее, – холодно почему то стало до невозможности. Фу, мерзость. Надо снова забыть об этом как о страшном сне. Мейчас же все хорошо. Кроме Попова с его этими кофтами, будь они неладны.. Не подумайте, – у них с Арсением все было просто восхитительно. Любовь живёт три года – странная пословица. их жила уже четыре и не переставала радовать и параллельно давать смысл каждый день начинать жизнь заново в привычном ритме, даже если хотелось все бросить. Но ссоры из-за гардероба в последнее время были все чаще и чаще, все неприятнее и неприятнее. Надо что-то решать, а антон даже сказать что-то толком не может. Да и что он скажет? « Мне нравится твой запах » ? Хаха, смешно, конечно. Если бы ему было четырнадцать, наверное это и сошло бы за правильный и четкий ответ. Но ему двадцать четыре, и он знает все, что скажет на это Арс – « А мне нравится моя одежда, Антон, и я бы не хотел, чтобы она постоянно куда то девалась. я же даже не вижу ее на тебе особо, исключительно в редких случаях... Что ты с ней делаешь вообще? » . Шастун не сомневался в любви бойфренда к себе. Это было лишь попыткой оставить при себе хоть какой-то кусочек личного пространства, который не трогает никто и никогда, даже Антон. И тот это понимал отлично, ведь сам жил по подобному принципу. Они знали, что границы дозволенного широки как ни с кем другим у обоих, но то, что всегда было личным и нетронутым – личным и нетронутым и оставалось. Наверное, нужно все таки обговорить эту его маниакальную тягу к чужим вещам. Он просто хочет быть еще ближе, хотя, казалось бы, куда... Вспомни солнце – вот и лучик. Шастун сквозь стремительно накатывающуюся полудрему различил скрип двери и шарканье мягких тапочек по полу. Тапочек с котиками, тех самых, парных. Кровать рядом прогнулась, К волосам притронулась такая теплая и до боли родная рука. Антон неосознанно потянулся ближе. Попов рядом хмыкнул. – Ты будешь еще спать, соник? – добрый укол. Шастун вяло высунул язык и, не разлепляя глаз, повернул голову в сторону говорящего. Тот мягко щелкнул его одной рукой по носу, другой продолжая выводить неведомые рисунки на чужих кудряшках, – Ну ты и бука, Тоша, – тихое и неразборчивое « пошел нахуй, Арсень Сергеич » , слегка сильнее сжатые волосы и цоканье языком, – Шастун! Какие плохие слова мы говорим.. – Арсений включил режим ' злого полицейского ' , подобрался чуть ближе, наклонился и слегка прикусил чужую мочку уха. Антон вздрогнул. Так нечестно! Он играет не по правилам! Так нельзя! Бунт, бунт, бунт! Парень дернулся раз, другой, третий, а затем резко вскочил с кровати, еле удерживаясь на ногах, за что получил укоризненный взгляд любимых голубых глаз и хитрую улыбку, – Ну ты и дебошир, Антон. Как же так... – он все еще улыбается так легко, заставляя Шастуна нахмурится. Вот подонок! – Будь моя воля, задушил бы на месте, – Попов меняет тон голоса на более недовольный, – видимо, припоминает все, что было шестью часами ранее, тянется к парню, пытается ухватиться за края своей же голубой кофты, но все тщетно – Антон вырывается за долю секунды и, вновь показывая язык, отбегает к двери. – Не задушил бы, не задушил бы! – Шастун довольно щурится и лыбится во все тридцать два, наконец то просыпаясь окончательно – не пойман, как говорится, не вор. Кофта теперь его, раз Арсений даже не удосужился привстать с кровати, ведомый своей же ленью, чтобы стянуть ее обратно с Антона и вернуть в свои владения, когда наконец представилась такая возможность, – Ты даже поймать меня не можешь, Арсень Сергеич, какая тут кофта... – Попов застыл, переваривая услышанное, а потом схватился за подушку и запульнул ее в парня, стоящего уже в дверном проеме, – понял, видимо, подкол про возраст, – однако тот, к своему же огромному облегчению, вновь злобно хихикая, выбежал из комнаты и прикрыл за собой дверь раньше, чем подушка, ударившись о дерево, с глухим стуком шлепнулась на пол. Арсений лишь вяло изверг из себя какое то неразборчивое проклятие, пообещав убить Шастуна сразу, как только он войдет обратно в комнату, даже не рванул за ним. Ишь какой! Сам вставать не хочет, ничего для выполнения своей цели не делает, а чуть что, – Антон к нему на казнь еще и идти должен. ну конечно! Бежит, только пятки сверкают. Парень хмыкнул, для удобства закатал рукава чужой своей голубой толстовки и, ступая так вальяжно и все ещё слегка сонно, прошел обратно туда, откуда еще днем был доставлен в кровать, – на кухню. Включил электрический чайник, достал любимую фиолетовую кружку с нарисованным на ней символом мира, чайный пакетик из упаковки со вкусом карамели, и сел за стол, – ждать нагретой воды и думать. Ну вот и пусть теперь Арс лежит там в своей теплой комфортной спальне один! Захочет – придет. И Антон снова самодовольно улыбнулся, отгоняя от себя мысли, что, наверное, нужно было стянуть за собой еще и плед. В конце концов, не велика потеря, зато Попова будет воспитывать. Не все же в доме Шасту одному делать, правильно? Через какое-то время вдалеке послышался скрип открывающейся двери, ведущей в спальню. Парень хмыкнул, мысленно выигрывая свой же спор и отмечая, что Арсения хватило лишь на двадцать минут, и продолжил помешивать ложкой остатки жидкости скорее от скуки, нежели от реальной нужды разбалтывать что-то в кружке. Странно у них конфликты проходят. – Будешь чай? – Попов подпрыгнул на пороге, словно не ожидая, что антон вообще станет разговаривать с ним на этой неделе, как то рассеянно кивнул, Сел за свободный и, увы, последний за столом стул, а затем, помедлив пару секунд и понаблюдав, как юноша встает и направляется к шкафу с кружками, вскочил снова. Шастун недовольно выгнул бровь. Такой резкий. Что вообще произошло за эти двадцать минут в комнату, его оса в одно место ужалила? Или сразу в несколько... хотя бред, откуда осы в середине февраля? Парень мотнул головой, возвращаясь в реальный мир из раздумий об осиных гнездах, и заметил, что супер-странный-Арсений почему то стоит рядом и пялится. Если хотел что-то сделать, наверное, сделал бы? И что это за привычка дебильная, стоять столбом и нихера не делать? Не орет, не говорит обычным тоном, не действует вообще никаким образом. Стоит и пялит. Идиот, – Идиот... – Я сам, Антош, – парень ответил еще через пару секунд раздумий, никак не реагируя на колкости, – к тому времени Антон ещё тысячу раз успел мысленно обозвать его всеми плохими и суровыми словами русского языка. еще и это его « Антош » , самое милое на свете... Да он сам, говоря это, как будто весь посветлел, глаза стали еще более сверкающими, губы улыбка тронула. Неужели думает, что прощения за свою очередную дурацкую истеричную реакцию на пропажу кофты так вымолить легче? Юноша хмыкнул, чуть оскалился и отошел от кухонного гарнитура. Присел на край стола, взял в руки кружку и снова отвратительно громко в нарастающей звенящей тишине начал стучать ложкой по ее стенкам. На удивление Арсений даже не дрогнул, – подозревал, наверное, что что-то подобное будет. Вот скот... Если бы давали премию за самые неожиданные рандомно вброшенные цитаты во время молчанки, постоянно граничащей с руганью и битой посудой, Попов бы ее получил точно, – он заварил себе, наконец то, этот чертов чай, только на этот раз зелёный и с ромашкой, – нервы успокаивает, что ли? Антон вскинул бровь, – постоял с чашкой в руках спиной к парню пару секунд, а затем развернулся, опустился на стул рядом со все еще мирно сидящим на столе шастуном и, помешивая ложкой кипяток с заваркой, тем самым видимо уподобляясь бойфренду, произнес тихое и слегка отстраненное « пойдем со мной на лекцию по греческой мифологии в пятницу? » так, что Антон аж чаем своим подавился, хотя какой там, казалось бы, чай – заварка в холодной водичке. Теперь пришла очередь Арсения недовольно приподнимать брови, мол, и что опять не так? Серьезно, милый мой, что не так? Сначала ругань весь день из-за какой то чертовой кофты, попытка перехвата, молчанка, а потом просто « ну пойдем, Антоша » ? И ты реально думаешь, что это сработает? Боже, ну ты и... – Пойдем, Арс, – Шастун попытался сделать такой же отстранённый и слегка недовольный вид, наконец прокашлявшись, но что-то, очевидно, какой то злой дух, не дало ему это совершить. Пришлось согласиться. Только из-за этого, честно. Не из-за того, что ему не хочется ругаться, не из-за того, что он бережет теплые взаимоотношения с бойфрендом даже в такие моменты, не из-за того, что знает, что этого человека терять уж никак нельзя и точно не из-за того, что он его любит, а греческая мифология эта ему нахуй не сдалась, пускай ему и нравится все, что нравится Арсу. Просто случайность. Правда. Юноша отодвинул подальше от себя уже пустую и чуть не пострадавшую кружку, сел глубже на стол и как то чересчур резко и нервно опустил взгляд в пол, перед этим метнув его куда то в окно, – Только давай не будем больше, ну... – пауза. Тяжелый вдох-выдох со стороны Арса, – ругаться из-за всяких... кофт, ладно? – Антон договорил и быстро зажмурился, словно в ожидании некоего наказания за дебильную фразу и странное предложение. Но через секунду, две, три, пять, десять ничего не произошло. Зато через двадцать, – да. Кто-то ( уже очевидно кто, да ) притянул его к себе и вместо ожидаемых чутка грубоватых поцелуев, коими кончаются все их примирения, просто... обнял? Прижал к себе. погладил рукой по макушке. А парню ничего не оставалось, кроме как взять и раствориться. Раствориться в запахе дорогого и жутко сексуального парфюма, перемешивающимся с дешевой заваркой аптечной ромашки, раствориться в нежном взгляде, в прикосновениях, в попытке все наладить и в честном осознании всего содеянного и сказанного. Уже четко различимое « прости » висело в воздухе над ними, так и невысказанное, но понятое и исполненное. Они пойдут в эту пятницу на лекцию по греческой мифологии, а в следующую – по античному искусству, они будут еще миллионы раз пить на этой кухне чай, кофе, вино, что покрепче, они будут отвратительно грязно и желанно раскладывать друг друга на этом же столе, а после этого так нежно и чувственно переговариваться шепотом, лежа в обнимку уже в спальне, они будут встречать рассветы и закаты, они будут любить друг друга еще очень, очень долгое, просто неприлично долгое время и, конечно, они разберутся со всеми проблемами. А если нет, – Антон получит по шапке. Но это так, с любовью. В целях воспитания. В общем, все у них будет. Моменты, слова, действия, прикосновения. А пока... – Ты запачкал рукав моей любимой кофты своими этими шоколадками с вишней, Антон, я тебя убью, – Арсений в моменте очень уж комично и недовольно пробурчал это куда то в кудрявую макушку. Стало щекотно, Антон хихикнул, ткнул бойфренда в бок и спокойно ответил : – Не убьешь. Ты любишь меня, – Попов тут же саркастично хмыкнул, и ощущалось это почти физически, пускай и практически никак не задевало Шастуна, – А я люблю тебя. – Козел. – Не мямли, старикашка, ничего разобрать не могу, – а затем тычок в бок, тихий смех, легкие поцелуи в щеку и, конечно, бесконечная любовь. Им, безумным и невозможным, друг другом никогда не насытиться.