Civilian

Поворачиваясь на бок в примятом спальнике и смыкая угрюмые, отяжелевшие от усталости воловьи глаза, Джейн желает лишь одного — чтобы остальные держались на расстоянии. Не подходили близко, как звери сторонятся отравленной воды. Под припухлыми веками, кажется, после пробуждения копошатся мошки, по ощущениям намереваясь проесть белок до впадины. Ладони нервно-сонно сжимаются в кулаки, что в сморщенных складках забиваются полоски рабочей пыли, стертые от застарелых ссадин бурые струпья и мелассовые нечистотные соки мертвых тел. Новоприбывшим приходится несладко, кого-то даже избивают за закрытыми дверьми; и суть не в том, что Джейн не сочувствует им, но и не желает удачи. Люди усложняют естественный ход вещей. Стальные ножи же куда надежнее, крепче, повторяют движения с момента первого выхватывающего взмаха и умиротворенно хранят молчание от пролитой крови, не выдавая присутствия. Когда молчишь достаточно долго, мысли перестают точить подпиленные зубы о твои до смерти заговоренные кости, не сжирают заживо кусок за куском. И она молчит, не вмешивается до поры до времени, загнанным зверем наблюдая со стороны и торча битый месяц у теряющего рассудок местного психопата, пока девчонка, от взрослой рассудительности которой кровь подчас стынет в жилах, не озвучивает нечто здравое. Это ненадолго, разумеется. Пути их вскоре разойдутся — приходится старательно гнать прочь берущую в заложники мысль, чье воспоминание Клементина хотя бы вскользь способна навести на ум. По-хорошему нужно было их бросить на подступах к чащам, когда ещё выпадала такая возможность; позволить мертвым утолить голод и скрыться в угрожающих древесных тенях, куда не проникает скупой лунный свет. В их нынешнем мире поздновато для благородства, а за отставшими не возвращаются. В первые же дни эпидемии она отрезала Джейми от всяческой надежды найти родителей в городе, захваченном болезнью и мародёрами. Отговорила даже пытаться, по шейку забросив убедительными аргументами — вкрадчиво-спокойно, как убаюкивают перед долгим целительным сном. Сестренку они, оставив заместо бледный призрак, разрушили до основания. Однако девочка зовет на помощь, а Джейн в два счета реагирует на отнимающийся посреди волн гнилой полуразложившейся плоти детский голос и следом клянет себя на чем свет стоит, превосходно догадываясь, до чего скверно это кончится. Ведь после случившегося апокалипсиса человеческие судьбы — повести одного автора, заранее наспех выведенные кривым нестарательным почерком.

____

— …в последнее время всё стало таким напряженным. Хочется верить, что я поступаю правильно. Проклятье. — Не взваливай на себя смерти остальных, ты не виноват. Выживание это всё, чем мы являемся сейчас, — разумеется, она подбирает те слова утешения, которые в нужный момент спасли её и которые прежде всего никогда не слышно со стороны. — Без любимых людей это чертовски жёстко, Джейн. Может, даже не имеет никакого смысла. Не проходит и пятнадцати минут, как настырный замок на рольставнях все-таки поддается. Она сидит на прилавке, скрестив ноги в лодыжках. «Откуда ты? — Миннесота». Люк, облокотившись неподалеку с опущенным карабином, только начинает смотреть на неё этими растерянными щенячьими глазами с невысказанным вопросом, как Джейн тут же чувствует, что проваливается сквозь кажущуюся землю под ногами; в перекрытую хрусткими ветками двадцатифутовую яму, из которой спустя время отчаиваются выбраться. И не находит в себе и крупицы самообладания, чтобы оправдаться или хотя бы в сторону отвернуться. Ладонь на миг рефлекторно тянется за нож, будто довольно выставить острие — и ничего не всколыхнется из того, что надёжно похоронено на свалке памяти. — Кажется, я знаю парочку приемов для сброса напряжения. — Постой… ты всерьез? Становится дьявольски тошно. Она явно не в себе, раз предлагает разрядку фразой из избитого порнофильма и спешит припасть к его губам, пока дурное предчувствие неминуемой беды или дышащая в спину смерть не успели поймать на живодерный крюк. Припыленная шевелюра так и просится под жесткую руку. Люк отвечает предсказуемо пылко-страстно-нежно, будто её рот есть глоток спасительного воздуха под толщей воды, с каждой секундой пододвигаясь как можно ближе; настолько хороший, что можно выстрелить себе в висок от невозможности. Джейн как никогда хочется спрятаться в нем, по памяти откинуть змеящиеся с плеч волосы за спину, варварски отрезанные в прошлом, обнажив до уязвимости чувствительную шею, пока Люк поддерживает, служит опорой и полу-обнимает. И какой же теплый и мягкий наощупь, затертый до дыр этот рыжий свитер, отмеченный порохом, щиплющей ноябрьской хвоей и пряной кровью, когда снимается через голову. Наверное, Джейми все-таки права: лучше бы они все умерли два года назад и перестали так отчаянно, так глупо отсрочивать неизбежное. Чуть позднее Джейн определенно положит его на лопатки и оседлает сверху, как механического быка. Она отцепляет кобуру с пояса на выцветших голубых джинсах, для удобства откидываясь назад, ловит приоткрытый взволнованный взгляд напротив и без шансов растворяется в излучаемом окутывающем тепле, как плавкая восковая свеча с подожженным фитилем. Семидневная щетина смешно щекочет, когда Люк тычется в выступающую косточку ключицы, задевая прозрачно-ситцевыми, едва ощутимыми касаниями, от которых дыхание затаивается и сердце умеряет бег. Бережные пальцы скрипят замшей новехонькой куртки, стянутой с тела покойницы, до щемящей боли смахивающей на сестренку. Расстегивают молнию, снимают с плеча. Наверное, тогда нужно было остаться с ней.

____

Дело, конечно, не в одной только девочке — бойкой и хваткой, к которой группа относится, как к последнему припрятанному в рукаве козырю. На стоянке у неработающего трансформаторного короба Клементина с явным интересом вслушивается в истории о не так давно рухнувшем Новом Свете, пока Джейн рядом смягчается пуще прежнего. Спустя год она посвящает кого-то в детали своего прошлого; небрежно, схлопывающимися намеками, будто долгосрочная память может случайно испариться. Джейн стоит чуть поодаль от разведенного костерка и надеется привести мысли в порядок, но через несколько глотков перчено-сладкого, ударяющего в голову рома оборачивается, и практически в ту же секунду всё рассыпается, как карточный домик. Выжившие ловят каждое оброненное слово и обступают Люка чуть ли не вплотную, слетевшимися на солнцеподобное сияние лампы уличными мотыльками. Щенячьи глаза, невесомая улыбка. Обнадёживающий мелодичный голос, с которым можно отправлять на гибельные вылазки и озвучивать вслух любые ужасающие предположения, будто это всего-навсего отвлеченный разговор о погоде. Душа компании и рисунок на пляжном песке. Тяжелее и легче всего было вернуться именно поэтому. Но Джейн — аутсайдер, и с тех самых пор мало что изменилось. Для неё обычно разбивать бутылку в розочку и пятиться в наступающий сумрак круглосуточного бара, чтобы не подходили близко. Не делить ни с кем дыхание. В нормальном времени, где родители преимущественно не поедают собственных детей, им не дано даже невидяще врезаться плечами. Там вообще несказанно повезет, если после увлечений кислотой и последующих шокирующих выходок её не спрячут в то уединенное место без насажденных забот и тревог, где стены обиты матрасами. Люди усложняют элементарные вещи. Ножи крепче, надежнее, повторяют отточенные движения и умиротворяюще молчат. Джейн излишне самой себе напоминать, что продолжать путь с ними — чистой воды самоубийство, но по какой-то сентиментальнейшей из причин она не может развернуться и уйти как раньше. Должно быть, прошлое на сей раз её настигло и скоро обвяжется вокруг шеи висельной петлей. Или же удастся раскачать тонущий шаткий кораблик, направляющийся в ад, чтобы за борт наконец выбросили её.