грубо. с принуждением.

      поздняя осенняя ночь одаривает тишиной за окном и множеством темных окон, за которыми мирно спят или мучаются от бессонницы люди, которым вскоре придется вставать и собираться на учебу, работу или куда-либо еще. холода не за горами, совсем скоро жителей ожидает первый снег и самый прекрасный по атмосфере месяц. удивительно, но многие любят зиму только тридцать один день, а затем, как новый год встречает их, а они его, вся любовь пропадает, и становится скудно и неприятно.       флориан же любил ноябрь. конечно, по нему скажешь, что ему больше нравится лето, потому что тепло, отдых и прочее, прочее… но нет. отнюдь. ноябрь, а точнее вторая его половина — прекрасное время для парня. он слишком хорошо чувствует эту атмосферу… депрессивно-новогодний вайб, первые снежинки, первая сессия. люди меняют куртки на зимние, все больше укутываются в шарфы и дрожат от перых заморозков. было в этом… что-то свое. было в этом и утренне-ночной холодок, пробирающий до костей. и… были… теплые… объятия в пять утра, когда на секунду просыпаешься ни пойми от чего, ощущаешь жестокий холод и с удовольствием прижимаешься к спящему телу, вновь проваливаясь в сон.       но не всегда получается заснуть варемя. порой одного или сразу двоих накрывает бессонница. обычно тогда и происходят эти глубокие душевные разговоры, после которых становится невероятно легко? аах… как бы не так? вот, казалось бы, один из таких дней. с утра по самый вечер пахать на учебе, ловя на себе отголоски уже подходящей зимы в лице ужасного холода, потому что отопление включат только первого числа. впрочем, после долгих пар и практики, слава богу возвращаешься домой. в тепло, уют старой хрущевки, которая, на деле, неплохо обставлена. отдана по причине смерти бабушки единственному наследнику. по возвращению готовишь по-быстрому жареной картошки с маринованными помидорами, которые достались уже от родственников в деревне, а потом ждешь своего сожителя, с которым втайне крепко-крепко обнимаетесь и целуетесь, признаваясь в бесконечной любви… точнее, не совсем. скорее любуешься чужим образом, который тебе пригляделся и понравился в первую встречу. человеку, конечно, не трудно, он всегда такой… или нет? наверное. лука не вспомнит сейчас, да и не может, пока мысли заполнены учебой и приближающейся сессией. каким бы грустным не было осознание, но все-таки он побаивается. присутствуют небольшие проблемки, которые придется решать все это время до экзаменов, при том продолжая поддерживать и основную учебу. в общем, не очень радостное будущее.       но затем переживания прерываются, стоит услышать звон ключей за дверью. тех самых, с тремя брелками, подаренными младшей, так называемой, сестрой и самым дорогим человеком. два поворота нижнего ключа и первая дверь открывается, за ней и вторая, что ранее пришла в негодность.       после прихода одежда меняется на домашнюю, более удобную, потом кухня, ужин и тарантиновские диалоги. время летит незаметно в любимый компании, неожиданно вечер сменяется ночью и приходит время ложиться спать. но сегодня бессонница. наверное, день был слишком наполнен событиями, раз голова еще не пришла в чувство и осознание, что пора, вообще-то, отдыхать, а не продолжать продуктивность. к большому сожалению, убедить мозгу принять мягкую кровать и успокоиться не получилось, потому приходится сидеть в комнате за делами и подготовкой, пока кто-то отдыхает, не думая заниматься чем-то полезным. время переваливает за три ночи, а вставать, между прочем через часа три, дай бог через четыре. первая пара, посещаемость обязательна. снотворное, как назло, кончилось. тело уже не выдерживает, хочется побыстрее заснуть, но раз за разом голова отвергает, молча поясняя: «не время спать», хотя оно было самое время.       — я так… устал… господи, не хочу сессию.       измученный голос возникает в полутьме, единственным источником света которой является настольная лампа с этим приятным теплым свечением.       — да че там эта сессия… пох, прорвемся. не парься так, ало!       попытка поддержать. луке достаточно и этого, на самом деле. наступает молчание, в котором слыхать только музыку, доносящуюся из открытого тиктока на телефоне флориана. в мыслях вдруг всплыло что-то хорошее, какая-то мысль, за которую удалось ухватиться. они, вдвоем, в весеннем парке среди кустов цветущей сирени держатся за руки, обнимаются и целуют щеки друг друга. да, тогда они были не подростками, но любовь была… такая, подростковая. эти глупые чмоканья и милые объятия наравне с влюбленными словечками. наверное, все счастливые отношения проходят через это?       — я бы… я бы тебя сейчас на месте зацеловал бы, если честно. признание сейчас такое… смущающее. непонятно почему.       — а? а что мешает?       бальза ложится на спину, сжимает одеало и со слабой улыбкой смотрит в потолок. нежности захотелось… или чего-нибудь близкого.       — …стесняюсь.       голова как-то по инерции отворачивается в противоположную от блондина сторону. он воспринимает это по-своему.       — стесняешься целоваться? не стесняйся…       он сделал опасную паузу, улыбнувшись достаточно не по-милому       — давай грубо? с принуждением.       телефон вырубается одним нажатием кнопки сбоку, отбрасывается куда-то на край кровати, а брэнд забирается на лежащего, улыбаясь. в чужих глазах удивление… может, непринятие.       — …давай-… точнее…       он вжился в роль сразу.       — брэнд… прекрати…       но никто не послушал, потянувшись к рукам, которые постарались держать его на расстоянии, перехватил их и прижал к подушке по обе стороны от головы шатена. сам же грубо потерся о пах через одеяло, больно впился в бледные губы бальзы, смял и ощутил сопротивление, которое принял прекрасно.       переместив обе руку в одну, сдвинул одеяло, привстал с неудобством и грубо прошелся по бокам, чувствуя чужое ерзанье и выгибания, которые старались его сбросить, но не получалось. в одиночку ведущая рука с огромным трудом задирает футболку, а второстепенной приходится посильнее сжать запястья, отчего лука ойкает, шипит и мотает головой, но молчит. пальцы пощипывают, лапают вовсе не нежно и заботливо, бальза вздыхает, жмурясь. затем к таким касаниям привыкает.       — я так боюсь, что ничего не сдам… ничего не добьюсь.       его руки отпускают вовсе, орудая уже двумя, которые проходятся вдоль тела и острые зубы доходят до ключиц, груди. что-то меняется.       собственная ладонь находит место на почти кудрявых волосах, которые осторожно поглаживает, иногда накручивая на пальцы пряди.       — .я тоже. вижу, как остальные бешено готовятся и выглядят так, словно не знаю ничего. а я? я, видимо, выгляжу еще хуже? … меня могут отчислить. этот год… такой сложный, по сравнению с остальными.       он ползет ниже, огибает руками ребра и кусает за сосок. слабо… скорее прикусывает.       — еще… у нас кончаются деньги… … с этой сессией смогу ли я подрабатывать?       флориан выпрямляется, смотрит, вроде, на тело под ним, но на деле сквозь.       — …у меня уже ни на что нет сил. не хочу… не хочу так больше.       признается лука, отворачиваясь и кладя расслабленную руку на живот. глаза предательски защипало. ладони продолжают гладить, добираясь до бедер.       проходит долгая минута обоюдного молчания.       — …я не хочу больше быть один. без… без собственной семьи…       голос задрожал, а руки остановились. на живот скатилась слеза. вся та зависть, копившаяся в нем довольно долго, вдруг ни с того ни с сего выливается наружу. он знает, что луке есть к кому обратиться. к семье. попросит совета, попросит денег. попросит… еще чего-то. родные его примут. примут и не оставят в беде. брэнду такое не светит. у него нет родных… родных людей.       — все будет хорошо. слышишь, будет?       всхлип, а за ним еще один. шмыг и блондин вновь наклоняется, обнимает, как может, жмет к себе. луке сейчас       сложнее… — …у тебя…тебя тоже… нет, им обоим сложно.       шатен обнимает его в ответ, позволяет лечь на себя, закрывает глаза и выдыхает, внимая запах слегка влажных волос.       от слез, что отзывались достаточно болезненно, глаза уставали все сильнее. голова становилась тяжелой, да и время почти четыре утра.       — я очень тобой дорожу.       шепот звучит почти на ухо. сиплый голос показался довольно милым.       — и я тебя люблю, флори…