Система «Второй шанс»

Глава 13

Дорога в неизвестность

Утро начиналось с обмана. Первым делом — луч света, узкий и наглый, пробивающийся сквозь щель в шторах. Он полз по пыльному полу, карабкался на простыню, нагло тычась в закрытые веки. Но Нила будил не свет. Его будил внутренний будильник, выверенный за годы жизни в бегах: ровно 6:00, ни минутой раньше, ни минутой позже. Всегда только в 6:00. Он поднялся с чужого дивана без единого звука. Это был домик на окраине,где никто не живёт,но эти дома сдаются в аренду. Постель была заправлена с педантичной точностью, подушка взбита и положена ровно так, как лежала до него. Ни пылинки, ни морщинки. Призрак, не оставляющий за собой следов. Так его учили. В ванной он столкнулся с чужим отражением. Бледное лицо, острые скулы, волосы цвета вороньего крыла,точнее не так, что-то близкое скорее к бурому чем к черному, не сильно отросшие у корней и показывавшие предательский рыжий намек. Он провел пальцами по линии щеки, ощущая подушечками знакомые черты — маску, за которой прятался Натаниэль Веснински. Потом — холодная вода, щетка с жесткой щетиной, резкий запах мыла. Все действия выверенные, механические. Вытер лицо, повесил полотенце точно на тот же край полотенцесушителя. Маленькое карманное зеркало, всегда при нем, как дополнение и оружие. Прищурился, разглядывая корни. Нет, еще рано. Краска пока держится. Слава богу, не придется сегодня дышать едкой химией, запираясь в этом самом помещении. Он устало выдохнул, поставив зеркальце на край раковины,а в последствии погрузилось в карман. Самая ненавистная часть ритуала. Футляр с линзами. Он оттянул нижнее веко, замер на секунду, глядя в собственный, неприкрытый, ледянисто голубой глаз — глаз своего отца. Проклятие, которое он носил в себе на генетическом уровне. Быстрое движение — и глаз окрасился в скучный, ничем не примечательный карий цвет. Он моргнул несколько раз, закатывая глаза, чувствуя инородное тело. Линза сидела идеально. Маска была надета. Наталниэль спрятан. Снаружи остался — только Нил Джостен. Он прошелся по дому своим призрачным маршрутом, стирая пальцами невидимые отпечатки с дверных ручек, столешницы, крана. Сумка, вечно собранная, ждала у выхода. Он взвесил ее на мгновение в руке. Знакомый, почти родной вес. 4.9 миллиона долларов,несколько вещей..сменных. Цена их свободы. Цена ее жизни.

***

Школа Милпорта была белым шумом, фоном, на котором его сознание отдыхало. Он отвечал на вопросы, писал контрольные, но его настоящая жизнь начиналась после последнего звонка. Экси-корт пах пылью, потом и свободой. Звук удара ракетки о мяч отзывался в его груди вибрацией, похожей на зов дома, которого у него никогда не было. Он ненавидел эту тягу. Ненавидел слабость, которая заставляла его возвращаться снова и снова, как предателя к месту преступления. «Обещай мне, что будешь только смотреть. Обещай, что не подойдешь ближе». Голос матери звенел в ушах, холодный и испуганный. Он был слабаком. Обещание, которое он дал умирающей, было разбито в пух и прах его же собственными руками. Он сидел на самых верхних, дешевых трибунах, вжавшись в холодный бетон, поджав колени к груди. Отсюда игра казалась живым, дышащим организмом, симфонией скорости и силы, в которой он так отчаянно хотел быть своей нотой. — Снова ты тут. Голос, грубоватый от многолетнего курения, заставил его вздрогнуть. По лестнице спускался тренер Эрнандес, его силуэт тяжело отбрасывал длинную тень на пустеющие ряды. — А где мне еще быть? — голос Нила прозвучал тише, чем он хотел. — Тут… по-своему хорошо. И словно дышится легче… Эрнандес спустился и тяжело опустился на сиденье рядом, через одно. Достал пачку сигарет и зажал сигарету в губах. —О нашем душном корте еще никто так хорошо не отзывался. Рад, что тебе наше мирное пристанище нравится. — Спичка чиркнула, вспыхнуло маленькое пламя. Тренер прикрыл его ладонью от несуществующего ветра, сделал резкую затяжку. Запах табака смешался с запахом корта,что Нилу так нравится. — А ты почему все еще здесь? Разве не должен быть уже дома? Нил пожал плечами, не отрывая взгляда от пустого поля, где еще несколько минут назад кипела жизнь. —А вы? Вам...разве не надо? — перевел он вопрос. — Мне корт закрывать надо, а тут ты сидишь, как привидение, вот я и здесь. — Эрнандес покрутил ладонью в воздухе, и Нил почувствовал, как по щекам разливается горячий румянец стыда. Он снова помешал, снова был не к месту. — Простите. Я сейчас… — Ладно тебе, парень, — тренер отмахнулся, и дым заколебался при этом движении. — Сидишь тихо, никому не мешаешь. Мне все равно придется бумаги разбирать — заявки на следующий сезон. Желания честно говоря — ноль. Он затянулся повторно, выпуская дым колечками, наблюдая, как они тают в прохладном вечернем воздухе. Нил молчал, не зная, что сказать. Тишина между ними была не неловкой, а скорее уставшей. — Что мама говорит о твоем увлечении? — вдруг спросил Эрнандес, ломая неловкое молчание. Удар ниже пояса. Тупой, болезненный спазм тошноты сжал горло Нила. Перед глазами вспыхнули картинки: бесконечная дорога, хриплое дыхание, ее рука, судорожно вжатая в краснеющий бок, и страшный, последний приказ: «Беги, не оглядывайся!». И огонь. И холодная темная вода, поглощающая последнее, что у него было,на дно ушло все машина,телефоны,симки. Оставляя догорающее тело матери и безымянную могилу на пляже. Позади. Он зажмурился, вжавшись в себя. —Ей это не интересно… — он сглотнул ком в горле, заставляя голос звучать ровно. — Говорит… пустая трата времени, бегать по полю и палками махать. — М-м… Ну, в целом многие родители так говорят, — философски заметил Эрнандес. — До первого кубка на чемпионате. Потом все «бесполезное» занятие становится делом гордости. Тренер вдруг потянулся и грубовато, по-отечески, растрепал его темные волосы. Жест был настолько неожиданным и простым, что у Нила на мгновение перехватило дыхание. Он забыл, когда до него в последний раз кто-то дотрагивался без угрозы. — Твое место в национальной сборной, парень. У тебя невероятные данные для новичка. Далеко пойдешь. Слова обожгли, как раскаленное железо. Будущее? Для него его не существовало. Только прошлое, дышащее в спину, и хрупкое, обреченное настоящее. —Я для этого не гожусь, — прошептал он, уставившись в бетон под ногами. Эрнандес тихо хрипло рассмеялся. —Ладно тебе. Не гони. Ты правда хорош. Он оттолкнулся от сиденья, встал, сгреб папку с бумагами. Бросил окурок на бетон и привычным движением раздавил его каблуком. —Ну, я пошел. Не засиживайся допоздна, скоро стемнеет. Он уже сделал несколько шагов, когда Нил, движимый внезапным, животным порывом от одиночества, инстинктивно рванулся вперед и схватил его за грубую ткань рукава куртки. Эрнандес остановился, обернулся, удивленно поднял бровь. —Нил? Это было неосознанно..Глаза за карими линзами бегали, не находя точки для опоры и оправдания. Голос звучал сдавленно, почти неслышно. —Ам… моя мама… как и папа… они в командировках… Можно… я переночую у вас?.. Вопрос повис в воздухе. Он ждал отказа, подозрений, вопросов. Но Эрнандес лишь вздохнул, повел плечом и кивнул, как будто в этом не было ничего удивительного. —Да почему бы и нет? Только печеньем не кормлю, предупреждаю. Иди, собирайся. Или это всё?—Указал на сумку,что все время была на нем и стала будто бы его частью. Облегчение, теплое и слабое, промыло по жилам. Он отпустил рукав. Нил молча поднялся и, как тень, последовал за тренером в его кабинет — маленькую, заваленную бумагами и схемами комнату, пропахшую старым кофе и кожей мячей. Он стоял в дверях, сжимая ремень своей вечной сумки, пока Эрнандес сгребал с столa папки, выключал компьютер, глушил свет. Потом они вышли на улицу, и тренер, звеня ключами, защелкнул сначала замок на двери кабинета,а потом замок на воротах корта. Скрип металла прозвучал как приговор. Дверь в его единственное убежище закрылась.

***

Машина тренера пахла бензином, сигаретным дымом и чем-то неуловимо домашним. Нил прижал сумку с деньгами к ногам и смотрел в окно на уплывающие назад огни города, на чужие жизни, в которых у людей были дома, которые ждали их обратно. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить голос в голове, голос Мэри, который шептал, что он совершает очередную, непоправимую ошибку. Что доверять — значит подписывать себе приговор. Но было так холодно. А в машине пахло чем-то знакомым. Словно он оказался дома. Дурацкий ароматизатор..в машине Мэри висел такой же.. Последний в ее жизни. — Только с ногами на сиденье не залазь. Это твоя вечная привычка, — Эрнандес тяжело опустился на водительское сиденье, и старая машина с покорным стоном качнулась на пружинах. Ключ с брелоком в виде миниатюрной ракетки для экси щелкнул, встав в замок зажигания. Поворот — и глухой рык мотора разорвал давящую тишину, заполнив салон вибрацией. Нил, пойманный на месте преступления, виновато отдернул ноги. На дорогой (как ему показалось) черно-серой обивке четко отпечатались следы от подошв его потрепанных кед. —Простите... — его щеки снова предательски вспыхнули. Он судорожно начал тереть пятно рукавом серого худи, словно мог стереть саму свою неловкость, свою чужеродность в этом упорядоченном мире. — Ладно уже, брось, — Эрнандес махнул рукой, снимая машину с ручника. — Все равно эти чехлы раз в неделю в стирку летят. Подарок от бывшей жены,сказала чтоб стирал хоть иногда — привычка так и осталась. — Он сказал это просто, без надрыва, констатируя факт. Но в этих словах прозвучала целая история, от которой у Нила сжалось горло. Он перестал тереть и просто сжал пальцы в кулаки на коленях. Машина плавно тронулась, выехала с парковки и, рыкнув двигателем, влилась в вечерний поток машин. Они ехали молча. Нил, как и всегда, впитывал улицы, запоминая повороты, яркие вывески, неприметные переулки — составляя в голове карту для побега. Его пальцы не отпускали ремень старой спортивной сумки, впиваясь в него так, что костяшки побелели. Тишину нарушил только мягкий стук пальцев Эрнандеса по рулю, отбивающих ритм несуществующей мелодии, пока они стояли на затянувшемся светофоре. И тогда Нил увидел это. Небо. Оно пылало. Градиент яростного сине-фиолетового на востоке медленно и неспешно перетекал в нежные, прозрачные оттенки персика, абрикоса и жидкого золота на западе. Солнце уже скрылось, но его прощальный свет поджигал края редких облаков, превращая их в багровые факелы. Это была картина такой пронзительной, неуместной красоты, что он не удержался. — Красивый закат... — прошептал он, не для разговора, а потому что молчать перед этим зрелищем было кощунством. Эрнандес повернул голову, его уставшее лицо на мгновение тоже озарилось алым светом. —Действительно, — согласился он тихо. — Очень. В последний раз такой же яростный видел прошлой зимой. Мороз был под сорок, и небо кричало красками, прямо как сейчас. — Зазеленел свет, и машина тронулась, оставляя пламенеющий горизонт позади. Через несколько поворотов они въехали в тихий квартал с аккуратными домиками. Эрнандес свернул на подъездную дорожку к одному из них и заглушил двигатель. Дом пахнет старой древесиной, лаком для пола, томатным соусом и чем-то неуловимо уютным — может, воском для мебели или засохшей мятой в вазе на полке. Для Нила, чьим домом были мотели и подвалы, этот запах был ошеломляюще чужим и притягательным одновременно. Пока Эрнандес, бормоча что-то под нос, скидывал куртку и обувь, Нил замер в прихожей, проводя молниеносный анализ: два выхода (передняя дверь и, вероятно, кухня на задний двор), три двери на первом этаже (гостиная, кухня, вероятно, кабинет или санузел), лестница наверх. Ковер на полу глушит шаги. Окна большие, без решеток. Пути отступления... — Какой самостоятельный. Уже изучил? — Голос тренера застал его врасплох. Эрнандес уже переоделся в поношенную футболку и спортивные шорты и стоял, держа в руке не кружку, а простой граненый стакан в металлическом подстаканнике с каким-то логотипом. Нил сглотнул, почувствовав, как снова краснеет. —Да... немного... — пробормотал он, опуская голову. — Ам... можно куда-то?.. — он показал взглядом на свою вечную спутницу — сумку, которая вдруг показалась ему кричаще-чужой в этом порядке. Эрнандес понимающе кивнул. —Ну, в тумбе, что около дивана в зале, пусто. А тебе прям спрятать ее надо? — в его голосе не было подозрения, лишь легкое недоумение. Нил нахмурился, но кивнул. Да, обязательно. Он не мог просто поставить ее в угол. Она должна быть вне поля зрения, под замком. Сокрыта, как и он сам. — Понял. Где-то был ключ, щас... — Эрнандес потопал обратно в небольшой кабинет, заваленный бумагами, и через минуту вернулся, протягивая странный старомодный ключ. Он был тяжелым, фигурным, будто сошел с картины какого-нибудь голландского мастера. Тумба у дивана оказалась не простой. Массивная, с темным лакированным верхом и витым металлическим замком. Нил вставил ключ, повернул. Раздался глухой щелчок, удовлетворяюще громкий. Внутри был глубокий, просторный отсек, куда его сумка легла идеально, словно это было ее предназначенное место. —Спасибо... — он сжал холодный металл ключа в ладони. Кусочек контроля. Крошечная крепость в чужом мире. — Есть будешь? — Эрнандес уже стоял в дверях на кухню, и оттуда потянуло слабым, но таким домашним запахом жареного лука и картофеля. — Вроде со вчера осталась жареная картошка. Разогрею, если хочешь. И Нил, который всегда говорил «нет», который боялся всего чужого, даже еды, потому что еда могла быть платой или ловушкой, вдруг почувствовал, как его желудок предательски сжался от голода. Не от голода к еде, а от голода к этой простой, обыденной нормальности. К тому, чтобы кто-то просто разогрел ему еду. Не ожидая ничего взамен. Он все еще сжимал ключ в кармане, но его голос прозвучал тихо и сдавленно: —Да... спасибо. Если не сложно..