Подобно стальной магнолии

      Спокойствие. То, что перестало быть привычным за эти четыре года. На улице уже около двух часов ночи, но Гувер, как назло, не может уснуть. Не может просто закрыть глаза и провалиться в сон, не наблюдая перед закрытыми веками разрывающиеся от пуль клочки земли, оторванные конечности и залитые кровью лица, прикрытые металлическими касками. Возможно, не согласись он тогда пойти вслед за однокашником на фронт незадолго после уезда из родной оккупированной Бельгии, спал бы крепче. По крайней мере, не страдал бы от мигреней и ярких синяков под глазами. Хотя… Нет, тогда он не смог бы спать вовсе. Не из страха за себя — из-за позора, стыда перед ней.       Сколько раз он брал в руки перо и бумагу, раздумывая над тем, чтобы начертать хотя бы пару строк, хотя бы одно короткое письмо за весь тот срок, на который он оставил её. Быть может, она даже не нуждалась в нём. Но всё равно, изнутри съедало это мерзкое чувство, словно Бертольд был на грани того, чтобы предать то немногое драгоценное, что ещё возможно было живо, и всё из-за своей нерешительности. Ей Богу, это станет его погибелью.        Даже сейчас он не может найти в себе силы сбежать на один день, расспросить во всех возможных бюро и почтовых отделениях, у всех бывших соседей о том, стоит ли ещё на знакомой улице дом семьи Леонхарт и есть ли там хоть одна живая душа. Райнер настаивал на том, чтобы сделать всё за него: отправить хотя бы телеграмму или попробовать дозвониться. И во время, и с концом оккупации. Он отказался. Сказал, что сделает сам. И так и не сделал. То ли считая себя до сих недостойным этого, то ли не желая тревожить душу, какой, как ему казалось, тревога и страх никогда не были знакомы.       

***

      Последние дни мая до наступления лета казались невыносимо долгими, мучительными. Впереди оставались лишь экзамены, а затем — целых два месяца сладкой беззаботной жизни. Конечно, только для тех, чьи оценки дотягивали до удовлетворительных. Наверное, оттого так тряслись колени у Райнера, сидящего на ступеньках школы.       — Всё обойдётся, слышишь? — Бертольд потрепал его по плечу в тщетной попытке унять тревогу. — Хочешь, позанимаемся на выходных? Или в июле можем. У тебя же только с французским беды…       — Не надо, — грубо ответил Браун.       Тряска тут же прекратилась. В моменте Бертольд ощутил, как мышцы друга под рубашкой напряглись с такой силой, словно обратились в сталь.       — Не надо, — повторил он уже мягче и кивнул в противоположную от них сторону. — Лучше с ней в июле позанимайся.       Леонхарт уверенным шагом спускалась с крыльца школы, одной рукой придерживая юбку, а второй — портфель, закинутый на узкое плечико. Слегка растрёпанные волосы, собранные в небрежный пучок, и раскрасневшиеся от жары бледные щёки придавали ей вид, сравнимый с цветением магнолий. По крайней мере, в глазах Гувера. Что бы она ни делала, как бы ни выглядела — всегда в ней удивительным образом сочетались хулиганская твёрдость и извечно отрицаемая самой Анни нежность. Она была задиристей многих мальчишек и женственнее многих девчонок. По крайней мере, в глазах Гувера. Так близка, и одновременно так далека от мира сего и простых его смертных.       — Домой идёте? — спокойный голос вернул Бертольда из мира грёз обратно в реальность.       — Я нет, — с досадой объявил Райнер, поднимаясь со ступеней и отряхивая от пыли штаны. — Я на «продлёнку» останусь. Пойдите с Бертом сегодня.       Гувер не успел возразить: по спине с ощутимой хлопнули ладонью, подгоняя его. В панике он подскочил, едва не запнувшись о свой портфель.       — Купи ей печенья, что ли, — Райнер подмигнул другу, чем только прибавил тому тревоги, и метнулся обратно к дверям школы, оставляя Бертольда наедине с Леонхарт. — Всё, я побежал!              

***

      — Спать-то идёшь?       Тяжёлая рука тряхнула его за плечо. Райнер опёрся на стену рядом и пару раз щёлкнул зажигалкой, прикуривая. Стоя в одной только майке и штанах, даже не накинув на плечи кителя, он выглядел так, будто совсем не чувствует ночной прохлады. Такой уверенный, человек совсем из иного теста, нежели Бертольд.       — Будешь?       — Не, — Гувер помотал головой, потирая пальцами небрежно выбритый подбородок. — Не думаю, что даже так усну.       — Надо было тебе фляжку виски принести, — отшутился Браун с кислой ухмылкой. — Вот с неё-то тебя рубит только в путь.       Облака дыма и горячего дыхания поднялись вверх, стремясь к ночному небу, уже и без того затянутому осенними тучами, скрывающими звёзды. Назревала осенняя гроза. Самое то под настроение.       — Всё ломаешься, да?       Бертольд пожал плечами. «Ломаешься» — лучше слова не придумаешь. От нервов и правда начинаешь чувствовать себя щепкой в чьих-то незримых безжалостных руках, что с хрустом гнут тебя как сами пожелают.       — Тогда ведь недолго ломался. В мае тридцать девятого.       Райнер хитро улыбнулся, глядя на то, как во тьме заметно поалели щёки товарища.       — Я тебе до смерти это припоминать буду, понял? Ну, или пока яйца в кулак уже не соберёшь. Думаешь, только этим ограничишься?       — Н-нет, н-ну… мх…       Словно пытаясь оправдаться, Бертольд мялся всё больше и больше, то хватаясь за рукава кителя, то поджимая губы и пряча взгляд себе под ноги. Чёртовы воспоминания вновь накрывали с головой...              

***

      Анни пинала мелкий камень вдоль мощёной дороги носком уже изрядно потёртого ботиночка. Косясь на незатейливую игру девочки, Бертольд вновь и вновь прокручивал в голове совет друга. Печенья купить? Да разве Анни захочет его… В пятнадцать лет их уже не интересуют такие детские глупости.        А, собственно, что их вообще интересует? Не сказать, что Бертольд когда-либо глубоко об этом задумывался. Хоть Анни и предпочитала их с Райнером и братьями Галлиардами компанию сугубо девчачьей, с недавнего времени она словно стала стремительно меняться. Делала Анни, конечно, всё то же, что и они: носилась по улицам, гоняла мяч, дралась на палках даже ловчее их, лазала по деревьям. Но будто… не так. Будто уже не с такой охотой, как до этого. Ей явно хотелось чего-то иного. Чего-то, что уже получали её сверстницы: внимания как к девушке. Только как лучше его подать… Предложить, может, что-то…       Слова сорвались с уст сами по себе.       — Ты печенья не хочешь?       Ну вот, и зачем он это только сказал. Теперь выставил себя каким-то дураком, Анни точно решит, что он из яслей не вырос, посмеётся или…       — Хочу.       Гувер замедлил шаг, пока не остановился полностью. Казалось, собственный слух его нещадно подводил.       — Чего-чего?       Анни остановилась. Шумно вдохнула носом, тяжело выдохнула и развернулась на пятках к попутчику. Никакого осуждения в голосе, всё то же невозмутимое лицо. И тем не менее, перед Бертольдом словно стояла совершенно другая девочка.       — Хочу. Макаруны. Купишь?       Макаруны.       Возможно, Райнер, знает он об этом или нет, был прав. Возможно, ей правда не нужно было ничего более, чем пакетик свежих печений, принятый из рук Бертольда на их прогулке. Их прогулке. Ни Брауна, ни Галлиардов с ними рядом. Лишь они вдвоём, встречали лето на пороге. Проживали эти минуты наедине друг с другом.       В моменте во всём мире словно наступила гробовая тишина. Затихли даже шумящие под ветром деревья, что стройным рядом обрамляли улицу. Сердце трепетало от такой, казалось бы, мелочи. Так приятно… Боже, отчего только так приятно…       Тогда он и подумать не мог, что это станет их последней школьной прогулкой перед скорыми каникулами. Но в тот момент он пересилил себя, впервые за столько лет сделал столь большой для себя шаг, и на бегу к булочной потрошил для неё все свои карманы штанов и портфеля.       

***

      — Дурак ты, всё-таки, Берт.       Райнер затушил окурок о подошву сапога. В глазах его мелькнуло не столько осуждение, сколько жалость и толика разочарования.       — Нет, ну башка-то у тебя варит, но всё ж дурак ты. Подумай сам — войну мы ещё не выиграли, а так ведь в один день и помрёшь с одними только этими макарунами в голове. А мог бы с чем-то посолиднее. Не жалко будет?       Райнер удалился в казармы. Провожая Брауна взглядом, Бертольд поёжился. То ли от октябрьского холода, что усиливался с каждой проведённой во дворе минутой, то ли от подкинутой Райнером в его голову очередной ненужной мысли.       Сколько бы Бертольд не рассуждал про себя, так и не мог понять, зачем друг снова и снова, каждый раз вынуждает его забивать себе мозги этими навязчивыми, подобно осиному рою, идеями. «Чем-то посолиднеее»… Чёрт возьми, да всего-то пять лет назад эти макаруны были самым солидным, что он когда-либо мог заиметь в своей жизни, дабы смаковать каждую ночь перед сном, не решаясь даже грезить о чём-то большем. Зачем теперь тешить себя надеждой о том, чему сбыться не суждено? Если Анни и жива, то наверняка должна была бежать в Британию или Швейцарию. И больше они не увидятся. Скорее всего, Гувер умрёт раньше, чем успеет решиться послать ей весточку. И то, наверное, будет только к лучшему.       В темноте удавалось рассмотреть голые силуэты деревьев магнолий. Тех, что когда-то цвели каждую весну, знаменуя собой новое лето. После 1940 года Бертольд уже не мог видеть красоты в их цветении. Ни на фотографиях родного города, ни в оранжерее, будучи мигрантом в Британии, нигде. Окружённый уродливым, прогнившим в войне миром, в своём сознании он мог наблюдать лишь одну магнолию, что так и оставалась красивой и неприступной — девочку, что вряд ли ждёт его, но вечно будет его солнечным лучом.       

Совсем скоро ожидало очередное наступление.