Ex Cineribus | Из Пепла

Обои в ее лондонской квартире были от de Gournay. Ручная роспись, райские птицы и экзотические цветы. На изготовление ушло полгода и сумма, за которую можно было купить небольшой дом в Сассексе. Вилланель лежала на полу, одетая в мужскую шелковую пижаму от Charvet, и целилась в одну из этих райских птичек из водяного пистолета. Серебряного. От Tiffany. Телефон, лежавший на ее животе, завибрировал. На экране высветилось: КОНСТАНТИН. Она улыбнулась. Время для игры. Она сбила струей воды особо напыщенного павлина и ответила на звонок, включив громкую связь. — Алло? — произнесла она голосом маленькой, испуганной девочки. — Кто это? Пожалуйста, не убивайте меня! В трубке послышался тяжелый, прокуренный вздох. Это был фирменный звук Константина. Звук человека, который каждый день ожидает конца света и почему-то постоянно разочарован тем, что он не наступает. — Оксана, перестань, — голос Константина был низким, с гравийными нотками русского акцента, отполированного годами жизни в Лондоне. — Ларго. Доложи. Вилланель перевернулась на живот, подперев подбородок руками. — Птичка в клетке, — пропела она. — Или, вернее, птичка уже не в клетке. Птичка... совершила последнее падение. Очень артистично, тебе бы понравилось. Был перформанс. Были аплодисменты. — Без изысков, Оксана. Я просил без изысков. Это был финансовый аудит, а не премьера в Ковент-Гарден. Ты же не оставила... — он замялся, подбирая слово, — автограф? Это был их код. Автограф означал любой след, любую деталь, указывающую на то, что это не просто несчастный случай. Любой элемент шоу. Вилланель ненавидела работать без автографов. — Ну... — протянула она, глядя в потолок. Она сделала долгую, драматичную паузу, наслаждаясь тишиной, полной его сдерживаемого раздражения. — Я сделала ему комплимент. Очень острый. Снова вздох, на этот раз еще более глубокий. Он звучал так, будто легкие Константина были выложены наждачной бумагой. — Это все? Только это? — И еще кое-что, — игриво сказала она. — Что «кое-что»? — в его голосе прорезался металл. — Я думаю, это будет сюрпризом! Маленький подарочек для наших друзей из... конкурирующей фирмы. Что-то, что заставит их понервничать. Подумать, что у нас есть... — она снова сделала паузу, — крот. Она солгала. Никакого «сюрприза» она не оставила. Она просто хотела увидеть, как он будет дергаться на том конце провода. Это была их рутина. Она тянула за ниточки. Он делал вид, что не замечает, хотя его желваки, она была уверена, ходили ходуном. — Ты играешь с огнем, — сказал он устало. Это не была угроза. Это была констатация факта. Как если бы он сказал: "Сегодня идет дождь". — Я и есть огонь, Константин, — ответила она, вставая. Она подошла к окну. Лондон внизу был серой, кишащей рекой. — И мне скучно. Это было главное. Слово, которого он боялся больше всего. "Скучно". Когда Вилланель скучала, начинались проблемы. Очень дорогие, кровавые проблемы. Он это знал. И она знала, что он это знает. — Я пришлю тебе новый заказ. Что-то... интересное, — сказал он тоном отца, который обещает ребенку новую игрушку, лишь бы тот перестал ломать мебель. — Обещаешь? Не очередной скучный бухгалтер в скучном костюме? — Обещаю. А пока, Оксана... — Да? — Веди себя хорошо. Никаких «Континенталей». Никаких... импровизаций. Клан недоволен твоими последними счетами за химчистку. Это было прямое попадание в эстетику их организации. Британский клан был старой школой. Они были джентльменами. Костюмы-тройки, твидовые кепи, старые пабы, которые на самом деле были штаб-квартирами, и дела, которые делались тихо, с бокалом виски в руке. Жестокость — да, но жестокость элегантная, как идеально заточенный нож. Вилланель была их аномалией. Их примадонной и их головной болью. Она была самой искусной, самой креативной убийцей, которую они когда-либо видели. Она была их ядерной кнопкой. Но она была абсолютно неуправляема. Ее стиль был авангардом. Ярко, дерзко, кроваво и с обязательным саундтреком. Константин был ее хендлером. Ее патроном. И, в каком-то извращенном смысле, единственным подобием отца, которое у нее когда-либо было. Он нашел ее, когда она была еще Оксаной. Диким, сломанным зверьком. Он научил ее всему: как говорить, как одеваться, как убивать с улыбкой. Он дал ей мир в качестве ее личной песочницы. И теперь он, как старый укротитель, с ужасом понимал, что тигр, которого он вырастил, стал слишком большим и слишком непредсказуемым для любой клетки. Он любил ее и боялся одновременно. — Счета? — фыркнула Вилланель в трубку. — Скажи им, пусть пришлют мне побольше денег. Я видела чудесные сапоги у McQueen. — Оксана... — Все, пока! Целую! Она повесила трубку, не дожидаясь ответа. Игра окончена. И снова пустота. Он обещал что-то интересное. Но когда это еще будет? Завтра? Послезавтра? Вечность. Ей нужно было развлечение. Она посмотрела на свой безупречный гардероб. Импровизация, сказал он? Какое чудесное слово. После звонка Константину обещание "чего-то интересного" повисло в воздухе, как дешевый одеколон. Но Вилланель не умела ждать. Она жаждала сатисфакции немедленно. Прошло два дня. Заказ на Финча оказался скучным десертом, но если уж его подавать, то на правильном фарфоре и с правильными столовыми приборами. Она не поехала в "Континенталь" за оружием. Тамошний сомелье был слишком... классическим. Слишком правильным. Его речи про "тело", "надежность" и "убойную силу" нагоняли на нее тоску. Для особого случая ей требовался иной подход. Ей нужен был не оружейник. Ей нужен был художник. Джулиан работал в подвале антикварной лавки в Шордиче, которая служила прикрытием. Снаружи — пыльные фолианты и викторианские безделушки. Внутри, за потайной дверью в книжном шкафу, — его святилище. Мастерская Джулиана была хаотичной симфонией прошлого и будущего. Старинные токарные станки стояли рядом с 3D-принтерами. На верстаках соседствовали куски дамасской стали, титановые сплавы и пузырящиеся колбы с ядами. Воздух пах озоном, оружейным маслом и лавандой — Джулиан утверждал, что она помогает ему сосредоточиться. Он был худым, как щепка, мужчиной с длинными, тонкими пальцами пианиста и глазами безумного энтомолога за стеклами круглых очков. Он не продавал оружие. Он создавал переживания. — Вилли! — воскликнул он, когда она вошла. — Ты как редкая комета! Появляешься неожиданно, несешь хаос и исчезаешь. Что привело твою разрушительную ауру в мою скромную обитель? — Мне нужно что-то... поэтичное, Джулс, — сказала Вилланель, проводя пальцем по рукояти старинного кинжала. — Сегодня вечером я — искусство. И мне нужен соответствующий инструмент. Джулиан хлопнул в ладоши. Его глаза загорелись. — Поэзия! Моя любимая тема! Насколько кровавый будет верлибр? И каков размер? Сонет? Хокку? Или полномасштабная одиссея? — Хокку. Тихое. Элегантное. Но с неожиданным финалом, который заставит публику задуматься, — она подмигнула. — А-а-а, я понял! — он метнулся к обитому бархатом шкафу и распахнул его. Внутри, на шелковых подушках, покоились его творения. — Тогда давай устроим дегустацию. Он осторожно извлек тонкий, как игла, стилет с рукоятью из черного дерева. — Начнем с классики. Тоскана, семнадцатый век. Очень легкий, почти невесомый в руке. Аромат... — он поднес его к носу, притворно вдыхая, — с нотками политического предательства и шепота в темных коридорах. Идеально для укола ревности. Послевкусие — долгое, тихое сожаление. Вилланель взяла стилет. Повертела в пальцах. — Слишком... мелодраматично, — заключила она. — Мне не нужна опера. Мне нужен авангард. — Авангард! Конечно! — Джулиан убрал стилет и достал другой клинок. Этот был коротким, широким, с лезвием из матово-черного углеродного волокна, которое, казалось, поглощало свет. Рукоять была обмотана акульей кожей. — Тогда вот. Современное искусство. Сделано здесь, в подвале, на прошлой неделе. Почувствуй. Никакого металла. Не звенит на рамках. Тело... — он сделал паузу, — плотное, брутальное, как бетонный бункер. В аромате — нотки городского распада, паранойи и холодного расчета. Это не убийство. Это — удаление данных. Никакой поэзии. Чистая функция. Вилланель взвесила его в руке. — Слишком грубо. Слишком честно. Я сегодня лгу, Джулс. Мне нужно что-то, что умеет притворяться. Джулиан задумался на секунду. Его глаза блеснули. — Кажется, я знаю. Это винтаж. Очень редкий. Для настоящих ценителей. Он подошел к запертому сейфу и вернулся с небольшой деревянной коробкой. Внутри, на алом бархате, лежал предмет, который с первого взгляда можно было принять за дорогую заколку для волос или дирижерскую палочку. Тонкий стержень из полированной стали, переходящий в замысловатый узел серебряных нитей на одном конце. — Вот, — сказал он с гордостью. — Разработано для одной оперной дивы в Берлине, в тридцатых. Она хотела иметь возможность устранять слишком назойливых поклонников прямо во время поклонов. Вилланель взяла его. Оно было идеальным. Изящным. Холодным. Обманчивым. — Что в букете? — спросила она. — О, это сложное вино, — Джулиан потер руки от удовольствия. — Верхние ноты — элегантность, искусство, свет софитов. Но под ними... — он понизил голос, — ...скрывается резкий, металлический привкус нарциссизма. Это аромат смертельного тщеславия. Оружие, которое само себя считает произведением искусства. Оно не просто убивает. Оно — финальный штрих художника на его полотне. Вилланель улыбнулась. Это было именно то, что нужно. Оружие, которое было ее зеркальным отражением. — Беру, — сказала она. — Заверни. И добавь что-нибудь... простое. На десерт. На случай, если основной курс меня разочарует. Джулиан понимающе кивнул и бросил в мешочек к «скульптуре» горсть остро заточенных деревянных вертелов для коктейлей, обработанных по его секретной технологии для максимальной прочности. — Для импровизаций, — сказал он, подмигивая. — Ты читаешь мои мысли, Джулс, — ответила Вилланель. Она вышла из его мастерской, чувствуя в кармане приятную тяжесть своей новой «кисти». Она была готова рисовать.

***

Ложь на вкус — как шампанское и снисхождение. Вилланель позволила пузырькам танцевать на языке, пока ее цель, Алистер Финч, распинался о трансцендентной природе своей коллекции. Алистер был человеком, сшитым из дорогих разочарований: костюм от Kiton, который не мог скрыть начинающееся брюшко, часы Patek Philippe, отсчитывающие секунды его скуки, и влажный блеск в поросячьих глазках, который он принимал за культурный голод. Сегодня вечером он голодал по искусству. А конкретно — по работе загадочной французской художницы-затворницы по имени «Корали». — Ваш манифест, мадемуазель, — говорил Алистер, слишком близко наклоняясь к ее лицу, — это... это просто откровение! Деконструкция насилия через эстетику эфемерности! Гениально! Вилланель улыбнулась улыбкой, которую репетировала перед зеркалом три дня. Она была идеальной смесью скромности, эксцентрики и едва сдерживаемого безумия. Сегодня она была Корали. Она была одета в асимметричное платье от Iris van Herpen, которое выглядело так, будто кто-то заморозил момент взрыва на фабрике по производству жидкого шелка. Ее волосы были убраны в сложную прическу, а французский акцент был таким густым, что его можно было резать ножом для масла. — Merci, месье, — промурлыкала она. — Искусство должно быть... ощутимым. Они стояли в центре переполненного аукционного зала в Мэйфэр. Воздух гудел от денег и плохих духов. Алистер Финч был ее целью. Стандартная процедура: устранить очередного финансиста конкурирующей организации. Но Вилланель не занималась «стандартными процедурами». Это было бы смертельно скучно. Убийство для нее не было работой. Это был ее единственный способ не сойти с ума от тишины в собственной голове. Это было ее шоу. — Лот номер семь! — объявил аукционист. — «Плач Икара», инсталляция от несравненной Корали! На сцену вынесли ее «работу». Это был высокий, тонкий стальной стержень, увенчанный клубком переплетенных серебряных нитей, напоминающих сломанное крыло. Это было красиво. И смертельно. Вилланель спроектировала его лично. — Мадемуазель Корали, не окажете ли вы нам честь? — Аукционист сделал ей приглашающий жест. Вилланель грациозно поднялась на сцену под аплодисменты. Она взяла микрофон. — Добрый вечер, — сказала она с придыханием. — Эта работа... о падении. О моменте, когда ты понимаешь, что солнце, к которому ты так стремился, не греет, а сжигает. Она посмотрела прямо на Алистера. Он смотрел на нее с обожанием. Идиоты — ее любимый холст. — Иногда, чтобы понять искусство, его нужно не просто увидеть. Его нужно почувствовать. Месье Финч, не могли бы вы мне помочь? Вы, как истинный ценитель, поймете. Алистер расцвел от гордости. Он неуклюже взобрался на сцену. — Для вас — все, что угодно, мадемуазель. — Встаньте сюда, — проворковала Вилланель, ставя его спиной к скульптуре. — Закройте глаза. Почувствуйте... гравитацию. Предчувствие падения. Он закрыл глаза, на его лице застыла глупая, самодовольная улыбка. Зал затих, завороженный этим странным перформансом. Вилланель медленно обошла его, ее каблуки не издавали ни звука. Ее рука скользнула к «скульптуре». Одним плавным, отточенным движением она выкрутила из клубка нитей центральный элемент. Тонкий, идеально сбалансированный стержень из закаленной стали, чья рукоять была замаскирована под часть инсталляции. Она встала позади Алистера. Секунду она наслаждалась моментом. Запахом его дорогого одеколона. Тишиной, полной ожидания. Этим идеальным, натянутым нервом перед финалом. Это было лучше секса. Лучше наркотиков. — Вы чувствуете? — прошептала она ему на ухо. Он кивнул, все еще улыбаясь. Ее рука метнулась вперед. Удар был нанесен под основание черепа, вверх, прямо в ствол мозга. Никакой крови. Никакого шума. Просто щелчок. Как будто переключили выключатель. Улыбка застыла на его лице, теперь уже навсегда. Она удержала его тело, не давая ему упасть. — А теперь... — громко сказала она в микрофон, — падение. Она отпустила его. Тело Алистера Финча рухнуло на сцену мешком с костями. В зале раздались растерянные, а затем восторженные аплодисменты. Какая смелая метафора! Какое провокационное искусство! Вилланель сделала реверанс. — Fin, — сказала она. Конец. Пустота нагрянула через три часа. Сначала была эйфория. Она сбежала через служебный выход, сбросила парик и платье в мусорный бак, переоделась в удобный кашемировый костюм и уже через час сидела в своей лондонской квартире с видом на Темзу, пересматривая запись аукциона на планшете. «Гениально, Вилли, просто гениально», — сказала она своему отражению в темном экране. Отражение ухмыльнулось. Она заказала доставку: дюжину устриц, ведерко черной икры и бутылку ледяного «Кристалла». Она разложила все это на кухонном острове, включила какой-то дурацкий итальянский поп 80-х и станцевала. Она надела новое платье от Balenciaga, которое купила вчера, покрутилась в нем пять минут, решила, что оно скучное, и бросила его на пол. Она съела одну устрицу. Попробовала икру. Сделала глоток шампанского. И все. Шоу закончилось. Фейерверк сгорел. Остался только запах пороха и тишина. Она бродила по своей безупречной, холодной квартире. Она была похожа не на дом, а на витрину. Каждая вещь кричала о своей цене, но молчала обо всем остальном. Диван от Roche Bobois, на котором было неудобно сидеть. Картина Баския, которую она купила, потому что ей понравились цвета. Гардеробная размером с однокомнатную квартиру, забитая одеждой, которую она надевала один раз. Это были ее трофеи. Ее panem. Хлеб, который должен был утолить ее голод. Но голод был не в желудке. Он был где-то глубже. Бездонная, сосущая дыра в самом центре ее существа. Она подошла к зеркалу. Смыла макияж. Под ним — ее настоящее лицо. Оксана Воронцова. Девочка, которую когда-то продали, чтобы заплатить долг. Лицо красивое, почти ангельское. Но глаза... В них не было ничего. Лишь отражение комнаты. Отражение пустоты. — Скучно, — сказала она своему отражению. — Ску-у-учно. Убийство Алистера было... неплохим. 9 из 10. Было изящно. Но чего-то не хватало. Риска. Настоящего риска. Все было слишком просто. Слишком предсказуемо. Она была гением, играющим в шашки с младенцами. Она открыла холодильник, набитый деликатесами, и достала банку взбитых сливок. Села на столешницу и начала выдавливать их себе в рот. Сладкая, липкая, безвкусная пена. Ей нужна была проблема. Ей нужен был вызов. Что-то, что заставит ее почувствовать хоть что-то, кроме этой звенящей скуки. Ее жизнь была идеальным преступлением без единого отпечатка. Но что, если... что, если она хотела, чтобы ее поймали? Не по-настоящему. Просто... поиграть. Она спрыгнула со столешницы. Идея была глупой. Импульсивной. Саморазрушительной. Идеальной. Она накинула пальто, сунула в карман тонкий стилет из углеродного волокна и вышла на улицу. Ей нужен был напиток. И сцена побольше.

***

Лондонский «Континенталь» был оплотом порядка. Его стены пропитались традициями и невысказанными угрозами. Здесь каждый кивок, каждый взгляд имел вес. Воздух был густым от уважения — и страха. Нарушить правила здесь было равносильно тому, чтобы плюнуть в лицо Богу. Если бы Бог был управляющим отелем в костюме от Savile Row и с репутацией безжалостного судьи. Вилланель любила и ненавидела это место. Она любила драму. Она ненавидела правила. Она села за барную стойку, заказала «Веспер». Огляделась. Киллеры, торговцы информацией, курьеры. Все вели себя безупречно. Тихо, сдержанно, профессионально. Как скучно. Это был не бар. Это была приемная у дантиста. И тут она увидела его. Рико. Мелкий сутенер и должник, который был должен британскому клану какую-то смешную сумму. Он был громким, потным и одет в поддельный Versace. Он хвастался перед какой-то девицей своими «подвигами», размахивая руками и чуть не опрокинув ее бокал. Он был раздражающим. Как комар, жужжащий над ухом в три часа ночи. Он был идеальной царапиной на полированной поверхности этого вечера. Вилланель медленно потягивала свой мартини. Она наблюдала за ним. Не как хищник за жертвой. А как избалованный ребенок, решающий, какую игрушку сломать следующей. Рико, почувствовав на себе взгляд, повернулся и подмигнул ей. Сально. Оскорбительно. Затем он, смеясь над собственной шуткой, сделал неуклюжий шаг назад и наступил ей прямо на мысок новых туфель от Miu Miu. Вот оно. Предлог. Абсурдный, ничтожный, восхитительный. — Эй, смотри куда прешь, дорогуша, — пробасил он. Вилланель посмотрела вниз, на свой ботинок. Затем подняла глаза на него. На ее лице не было гнева. Лишь легкое, почти детское любопытство. Она встала. Плавно. Без резких движений. В баре стало чуть тише. Постоянные клиенты знали ее. Знали, что она — ходячая неприятность в красивой упаковке. — Scusi, — сказала она, используя итальянский акцент, который придумала пять минут назад. — Вы, кажется, что-то уронили. Рико тупо посмотрел на нее. — Чего? Ее рука метнулась вперед. Но не для удара. Она лишь легонько постучала его по груди указательным пальцем. И все. Он моргнул. Ухмыльнулся. — Трогать — платно, куколка. И рухнул лицом в стойку, расплескав свой виски. В баре наступила абсолютная, оглушающая тишина. Даже пианист замер, его пальцы повисли над клавишами. Все взгляды были прикованы к ней. В ее руке, между большим и указательным пальцами, был зажат тонкий деревянный коктейльный вертел. Его кончик был чуть влажным. Удар был нанесен прямо в сердце, между ребер. Хирургическая точность. Мгновенная смерть. Нарушение главного, священного правила. На территории «Континенталя». Консьерж, бледный, как полотно, смотрел на нее с ужасом. Бармен замер с бутылкой в руке. Вилланель обвела взглядом застывшую сцену. Это было лучше любого перформанса. Никаких аплодисментов. Лишь чистый, концентрированный шок. Вот он, настоящий риск. Она повернулась к бармену, чьи глаза были размером с блюдца. — Можно счет? — спросила она вежливо. Тишина была ее ответом. Она пожала плечами. — Ладно, запишите на его счет. Она бросила окровавленный вертел на стойку рядом с телом, повернулась и неторопливой, плавной походкой направилась к выходу, чувствуя на своей спине десятки испуганных и разгневанных взглядов. Скука отступила. Наконец-то. Начинается веселье.