Лучше, чем хорошо

Каждый взгляд на Нила сопровождался тягучим и непривычным чувством внутри: оно как-то слишком быстро растекалось, обжигало все внутренности и доносило странные слова до сознания, которые Эндрю еле сдерживал, чтобы они не вырвались наружу слишком громко — Нил, скорее всего, не оценит такие громогласные, приторные, бессмысленные слова. Нил не был тем человеком, который добавлял в свою речь лишних эпитетов и сравнений, смягчал оборотами или, что ещё хуже и совсем непохоже на него, разбавлял метафорами и аллегориями: Нил говорил прямо, остро, резко; его слова иногда были острее ножа, а взгляд ледянее глубин Байкала. Но весь Нил — такой, как есть: острый хищник, когда надо; одержимый наркоман, когда экси; олицетворение нежности, когда Эндрю — весь такой Нил заводил Эндрю. Но не то чтобы и Эндрю использовал эти слащавые приёмы. Его речь тоже в нужные моменты может быть острой, иногда слишком апатичной, иногда обжигающей — всегда честной, однако никогда не открытой. Но Эндрю любил размышлять эпитетами: сравнивать Нила с кусочком пазла или недостающим химическим элементом для идеальной реакции — то, что настолько идеально коннектится с Эндрю, что будто было создано, чтобы в конечном счёте соединиться. И да, Би очень часто слышала, какие трудности Эндрю испытывает, стараясь решить «химическую цепочку» или «математическую задачку», потому что Би понимает сравнения Эндрю, она видит его мысли и не осуждает, она трепетно собирает каждую деталь, чтобы видеть Эндрю полностью в этих, казалось бы, незначительных мелочах и фразах. Прямо как Нил… Нил собирал, дополнял, понимал — этакий идеальный симбиоз, что-то, что не может быть правдой, потому что выходит слишком правильно. А Нил не может быть правильным. Не может быть правильным человек, который нарушает правила. Сказано «беги» — он остался. Сказано «сиди тихо» — он при любой возможности публично унижает Рико. Сказано «не привязывайся» — он смотрит так трепетно, так нежно, что сердце Эндрю просто не вывозит. И не то чтобы Эндрю был совсем уж против. Ему это нравится, честно признаться: ему нравился Нил, каждая мелочь, каждый взгляд и острый комментарий — всё, что связано с Нилом. Он, скорее всего, никогда вслух в этом не признается, но Нил — всё, что ему было нужно. — Эндрю, — каждый раз ласково, с просьбой, без давления и с готовностью, если что, отступить. — Эндрю, — почти шёпотом, едва облекая в звук, легко касаясь уст. — Эндрю, ты живой там? — Их глаза встречаются, и Эндрю думает, что было бы лучше, если бы он был мёртв. Он именно так себя и ощущал: мёртвым, поражённым, убитым этими пронзительными глазами. — Чего тебе? — Порой грубо, апатично, недостойно Нила. Но Нил принимает. Он разрешает Эндрю чувствовать и показывать свои чувства. Он позволяет испытывать эмоции и проявлять их комфортным для Эндрю способом. И Нил принимает. Он терпит, уважает, не осуждает. Он видит монстров — через слова, действия, триггеры, реакции — но он их укрощает. Не позволяет им полностью овладеть Эндрю и погрузить его во тьму. — Ты какой-то слишком задумчивый. Всё хорошо? — Вообще, Нил умел закрывать глаза и на это. Но он чувствовал, когда Эндрю пересекал границу в своём сознании. И это, честно, привлекало. «Пока ты рядом, всё лучше, чем хорошо». — Да, — но вместо этого он просто запускает пальцы в медно-рыжие волосы, не спрашивая: он знает, Нил не то что не будет против, он будет очень даже за. Пока он чувствует тяжесть чужой головы на своих коленях и слегка вьющиеся пряди между своих пальцев — всё лучше, чем хорошо. И это «лучше, чем хорошо» было страшнее всех его монстров, потому что имело определённую цену. Как и всё в этом мире — этот урок Эндрю усвоил давно. И пока ему тепло, комфортно и позволено чувствовать — эта цена растёт. Он привык к боли, апатии, одиночеству — к тем самым друзьям, поселившимся у него лет с семи; старым, надёжным, но не очень удобным друзьям. И знал, что они не могут сполна перекрыть долг за возможность просто молчать рядом. «Он разрешает Эндрю чувствовать», — пронеслось в голове. Но что, если однажды он перестанет? Что, если этот «идеальный симбиоз» окажется лишь сложной, многоходовой иллюзией? Что, если Нил, как и всё в его жизни, в конце концов обернётся триггером? Пальцы непроизвольно сжались, уже прекратив поглаживающие движения. Эндрю просто перестал понимать свои эмоции и мысли — он давно сломался, но с появлением Нила начал цепляться за него, как за спасательный круг, карабкаться, захлёбываясь в океане чувств и страхов, наполнять жизнь светом, излучаемым Нилом. Но что он может дать взамен? Является ли Эндрю таким же светом для Нила, чтобы уверенно не ожидать удара? — Перестань крутить саркафаг в голове, я никуда не денусь, — Нил не открыл глаза, но его голос, глухой и сонный, пробился через плотную пелену его сознания. — Я не… — голос дрогнул, и Эндрю понял, что облажался. — Не лги лжецу, — да. Нил не просто слушал и слышал. Он читал, как открытую книгу. Читал, вникая в каждое предложение. В каждое слово. В каждую букву. В каждый символ. — Давай договоримся: раз мы видим монстров друг друга, то не будем их подкармливать ни при каких обстоятельствах. Так будет легче? Справишься? — Нил перекатил голову и лениво приоткрыл один глаз. Это не просьба, не приказ. Это предложение. Новое правило новой игры: просто сосуществовать, позволяя прошлому быть, но не править. Позволяя триггерам присутствовать, но не действовать. Просто верить, слышать «нет» и уметь быть рядом. Этого достаточно. И почему-то Эндрю показалось, что это правило — единственное, которое Нил ни за что не нарушит. Что-то тёплое заискрилось в его глазах, и Эндрю почувствовал, что именно это тепло — то, что убивало и воскрешало вновь, когда он ловил эти пронзительные взгляды. Просто Нил позволял быть человеком, и этого было достаточно, чтобы поверить. — Ты как экзотермическая реакция, — вместо ответа задумчиво протянул Эндрю. — Выделяешь слишком много тепла, заставляя не просто гореть, а сгорать, совсем не оставляя на тебе живого места. — Что произойдёт с реакцией, если её не остановить? — Она сожжёт всё внутри, а потом испепелит всё окончательно, задевая не только кожу, но и пространство вокруг. Как можно принять условия, когда есть риск сгореть дотла, не оставив после себя ничего, кроме пепла и пыли? — Она не сгорает. Вещество преображается. Становится чем-то новым. Чем-то неразрывным и вечным. Рука в рыжих волнах расслабляется. — Ненавижу тебя за это. — Сочту это за очередное признание, — и эта новая сделка кажется чем-то обещающим. Он старается преобразиться, поглощая собой все сомнения и тревоги. Потому что рядом с Нилом — он человек. Он имеет право чувствовать и мыслить, не скрываясь.