Зарево

Блеклая зелёная листва под ногами шуршит в приближении осени, вокруг носится щенок пастушьей собаки, лаем разгоняя пушистых овец. Из дома на опушке разносится долгожданный оклик, напоминающий о наступающем ужине. Девочка, что только переступила порог юности, легким бегом спускается со склона, поправляя развивающееся в августовском ветру платье. Она так любила этот домик на окраине города, куда ее семья частенько приезжала на выходные. Здесь всегда можно было отдохнуть от грязного промышленного воздуха и городской суеты. Еще с улицы доносится запах любимых маминых пирожков, но на подходе к дому становится подозрительно тихо. Вскрик. Всё внутри сжимается. В голове лишь надежда, что мама что-то уронила или попросту испугалась собственной собаки. Карли покинули все силы, но она всё равно с надеждой аккуратно открывает дверь. Картина застыла перед глазами. Сначала девочка на полу замечает лужу крови, что с каждой секундой становится всё больше и больше. Глаза поднимать страшно. На полу сидит мама, что держится одной рукой за горло, из которого фонтаном брызжет алая кровь, а во вторую вложен нож, что обычно использовался для разделки мяса. Оцепенение. Очень хочется сорваться с места и хоть что-то предпринять, хоть как-то изменить ситуацию, но ноги наотрез отказываются сделать даже мизерный шаг. На кухню влетает отец, он сразу оказывается у матери, что начинает падать и заваливаться набок. Она неуклюже падает на пол, расплёскивая лужу под собой. Её прекрасное белое платье начинает пропитываться собственной кровью, глаза закатываться, а дыхание с каждым мигом всё слабее и слабее. — Нет, нет, нет, — мужчина первым полотенцем, что попадается в руки, закрывает шею жены и давит со всей силы, но почему-то чувствует сопротивление, — Берта, что случилось? — Эллиот, я устала, — всхлипывает женщина, убирая руки мужа, что истошно пытается остановить кровотечение. — Дай мне спокойно уйти, я не хочу… Еще несколько минут длилась эта борьба, но, по ощущениям маленькой Карли, она вечность стояла без возможности пошевелиться, наблюдая, как собственная мать наложила на себя руки и обмякает на глазах любящего мужа. Даже падение стены Мария, что трагично произошло накануне, не оставила следа на душе, как это событие из девства. — Карли! Карли, — окликает отец, пытаясь достучаться до оцепеневшей дочери. Девочка не слышит ни слова отца, ни собственные мысли, в голове лишь пугающая тишина, что эхом раздаётся по черепной коробке. Секунда. Она выбегает из дома, в которой толком зайти даже не успела, и бежит, насколько это возможно. Из-за слёз не видно дороги, Карли спотыкается и падает, проезжаясь голыми коленками по траве. Жжение и кровь даже не ощущаются на фоне вскриков и внутренней боли. Карли протирает глаза и смотрит наверх, надеясь, что хотя бы спокойное голубое небо заглушит переживания. Но вдруг небосвод окрасился заревом, таким тревожным и нагнетающим, будто еще глубже погружая в кошмар. От дома вмиг ничего не осталось. Только поле, девочка, вечерний закат и тишина.

***

— Карли Штратман! — звонкий голос седовласого профессора режет слух. — Карли, — уже шепотом будит соседка по парте, толкая в бок, — просыпайся. — Да я и не сплю, — девушка трет уставшие от недосыпа глаза, в которые будто песка насыпали. — Просто глаза пересохли, всё равно с этих мест доску не видно, хаха Она опять отшучивается, а у самой сердце выпрыгивает и разум еще не очнулся, вспоминая сон, что только что приснился. Подружка по аспирантуре только цокает, прекрасно зная проблему с кошмарами. В тетрадке у Штратман небрежно написаны формулы, алгоритм её личного эксперимента, который сейчас нужно будет презентовать на проверке научной деятельности. Она собирает распущенные волосы в низкий пучок и еще раз проверяет, всё ли с собой взяла. — Можно ускориться, — бубнит заведующий, — у нас еще 5 работ впереди. Доклад Карли не занимает много времени, всё кратко и по делу. На доске она быстро пишет «Морфин» и чертит формулы, сразу же поясняя методы получения, что вызывают восхищение даже у опытных аспирантов. И тут же показывает результат на подопытных крысах, что неизлечимо больны. Через полчаса от инъекции они становятся активнее, начинают бегать по клетке, играть друг с другом и не боясь идти на контакт с химиком. — Таким образом, это вещество можно использовать как сильное обезболивающее, чтобы облегчить страдания на поле боя, на операционном столе или облегчить жизнь людям с неизлечимыми патологиями, — делает конечные выводы Карли, впуская крысу обратно в клетку. — Вы не перестаете удивлять, Штратман, — хвалит профессор. — Подумаем об использовании этого вашего «Морфина» в практических целях. Кто следующий? Карли, хоть и получив одобрения от аудитории, спокойно садится на своё место, вновь погружаясь в раздумья и усовершенствования собственной формулы, лишь краем уха слушая доклады остальных аспирантов и профессоров.

***

Родной подвал, где каждый уголок уютен, в отличие от комнаты, в которой девушка бывает от силы пару раз в неделю. Штратман зажигает самодельную настенную лампу, освещая небольшой закуток и рабочий стол, а больше ей и не надо. Расчеты из тетради сразу крепит на пробковую стену, располагая реакции в правильном, только известном ей, порядке. Маленькая лаборатория начинает вовсю работать, завлекая на всю ночь. И лишь под утро, когда шум сверху наконец начал стихать, Карли закончила работать с прессом, из которого вытащила несколько голубых таблеток. В горле пересохло, организм не понимает, сколько сейчас времени. Девушка поднимается по небольшой лестнице и оказывается в трактире, где остались лишь постоянные гости. Легкий запах пыли и не выветрившегося алкоголя бьет в нос. — Налей мне сидра, пожалуйста, — Карли садится на стойку, опираясь подбородком на руку, — яблочного. — Опять всю ночь не спала? — бармен протирает стакан полотенцем, пока подходит к нужному крану. — Да, устала после вчерашней защиты в институте, — Штратман искренне улыбается, пытаясь скрыть усталость — Я оплачу, — сзади подходит Вэйн и целует девушку в щеку. — И давай набор закусок. После первого стакана усталость как рукой сняло, и Карли ещё несколько часов провела с ухажёром, танцами и веселыми разговорами. Некоторые зеваки, услышав знакомый женский голосок, заходили в трактик, дабы поболтать с будущим химиком, узнать сплетни богатого мира и опять вернуться в свой незабвенный мир. — Голова опять разболелась, — Вэйн с звонким звуком ставит рюмку на стол и хватается за виски. — Вот, держи, — Штратман достает из кармана платья небольшой сверток, — это новая формула, она еще сильнее обезболивает, чем предыдущая, которая тебе уже не помогает. Действительно, мигрень быстро проходит, и парень снова в приподнятом настроении начинает кружить Карли в танце.

***

850 год. Стохесс. Попасть в любой город не было проблемой для Зика. Он не раз пробирался в города Элдии, чтобы разведать территорию, понять быт и поведение местных, будь то знать, разбрасывающаяся деньгами, или обычный сельский люд. Но какого же было нежелание вообще ехать за стены. Если бы не эти маленькие дети, что задание выполнить не могут в порученные сроки, еще долго бы Йегер сторонился этого острова. Зику не страшно, да и бояться нечего, когда на самом деле ты титан, способный разнести половину города одним движением руки. Только воспоминания о предательстве родителей торопят при первой возможности покинуть Парадиз Поймать бы прародителя. Этим пока занимаются титаны помладше, да и встреча с Энни по этому поводу через пару дней. Зик в размышлениях, как ослабить население, найти его больные гниющие точки, нажатие на которые ослабит власть и сломит дух народа. Он часами ходит по ночному городу, теряя время в мыслях, пока не натыкается на спальный район, в который город явно не вкладывает деньги. По улицам ходят пьяницы, в углах попрошайки якобы собирают деньги на еду, хотя по их опухшим лицам и пустым глазам сразу видно, чем они питаются. Около одного заброшенного дома с выбитыми окнами и заколоченными дверьми слишком шумно. Зик спиной облокотился об стену, чтобы хоть немного дать ногам отдохнуть. Из кармана плаща сразу достает свои любимые сигареты из Марли, коих осталось всего пару пачек. «Лишь бы хватило до возвращения. » спичка освещает ближайшие несколько метров, сразу же потухая от дуновения ветра. Через несколько попыток всё-таки удается зажечь сигарету. Терпкий дым в легких и облегчение. Зик выдыхает последний клуб пара в воздух, поправляя очки на переносице и оглядывая дом. Заброшенные здания Стохесса на окраине, словно шрамы на теле города, хранят в себе истории минувших лет. Но даже среди гниющих стен и осыпающейся штукатурки, жизнь — искаженная, уродливая, но всё же жизнь — продолжает цепляться за существование. Йегер заходит, ведомый желанием понять низменные проявления человеческой природы и найти хоть небольшую подсказку на будущее. Дыхание города, к которому он успел привыкнуть за последнюю неделю, кажется здесь иным — спертым, пропитанным запахами плесени, разложения и чего-то острого, химического. Зик, несмотря на невысокий каблук ботинок, двигается с присущей ему бесшумностью, взглядом сканирует полумрак, выискивая то, что скрывается от посторонних глаз. Некоторые комнаты заколочены, в каких-то мусора больше, чем воздуха вокруг. Смрад. Некогда дорогой дом превратился в помойку. Половица скрипит, ощущение, что лестница может провалиться под тяжестью веса даже маленькой девочки, но это не останавливает Зика. Он находит в одной из комнат, полуразрушенной, но всё же дающей подобие укрытия нескольких человек. Трое молодых людей, их тела измождены, глаза — мутно-бессмысленны, а губы — пересохли. На потрёпанном столе лежат небольшой сверток с небольшими таблетками рядом. Зика настораживает запах — резкий, искусственный, как всё, что пыталось заглушить естественную горечь жизни. В Марли он тоже встречался с наркотиками. Это было проявлением слабости, попыткой избежать реальности, которую он сам когда-то стремился перекроить. Это отвратительно. Мерзко. Зик выходит из тени, его фигура кажется внушительной даже в полумраке. Трое наркоманов вздрагивают, их притуплённое сознание с трудом обрабатывают появление еще одного человека в этом затхлом доме. — Это что? — Йегер показывает пальцем на таблетки, не сводя глаз с ребят. — Вы кто?! — прохрипел самый молодой из них, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Зик лишь молчит. Он подходит к столу, его движения плавные, но в них чувствуется скрытая сила, способная раздавить. Он берет в руки остатки таблеток, наблюдая, как мелкие кристаллики отражают скупой свет свечи на столе. — Почему вы это делаете? — его голос ровный, но в нём звучала сталь. — Что заставляет вас так себя уничтожать? Наркоманы переглядываются, сами не понимая, чувствуют они страх или замешательство. Они привыкли к более грубым вопросам, побоям, к крикам и угрозам. Этот спокойный, даже несколько ленивый тон обескураживает. — я хочу уйти от всего, — выдавливает из себя один из них, приковывая свой взгляд к Зику. — От боли. От того, что всё так… Всё бессмысленно.» — Бессмысленно? — Зик усмехается, в его усмешке нет веселья, лишь горькое признание. — И вы нашли смысл в этом? Он еще раз медленно обводит их взглядом. — Вы пытаетесь забыть. Забыть, кто вы и откуда вас принесло. Но ваши попытки лишь ярче подчёркивают то, от чего вы бежите, вашу слабость. Его взгляд остонавливается на них, как будто он видит их насквозь, проникая в самые потаённые уголки их сознания. Он чувствуе их страхи, их разочарования, их безысходность, ведь сам когда-то был на их месте. Но он не видел в этом повода для сочувствия. Он видел лишь слабость, которую не мог терпеть ни в окружающих, ни в себе. — Как это называется? — Зик присаживается на корточки перед молодыми людьми. — … — Название. — Кодероин, — вжимая голову в плечи шепчет один из ребят. — Кто вам это даёт? — вопрос прозвучал резко, нарушая хрупкое равновесие. — Кто производит этот яд? Кто играет с вашими жизнями? Наркоманы замялись. Они знают поставщика, но боятся говорить, ведь сами загнали себя в угол, когда однажды лишь решили попробовать. Этот незнакомец, с его пронзительным взглядом и спокойной угрозой, не менее страшен, чем то, как они ощущают себя без очередной дозы. — Мы… мы не знаем, — бормочет третий, его голос дрожит. — Просто… приносят. Говорят, это то, что нужно, что потом помогут… — Говорят, — повторяет Зик, его голос становится ещё тише, но от этого ещё более угрожающим. Он изначально знал, что они лгут. Или, по крайней мере, скрывают. — Много людей принимают кодероин? — Нет, — паренек тянется к кодероину в руке незнакомца, — мы случайно подсели, на помогут слезть… — Ясно., — Зик раздавливает таблетку в своей руке. Его взгляд скользит по комнате, по углам, где, возможно, залегли их поставщики. И тогда, как холодная молния, его осеняет мысль. Что этот наркотик можно использовать во благо. Во благо Марли. Аккуратно подтолкнуть Элдию к внутреннему разложению, остается только найти выход на производителя. — Карли Штратман, — на изломе голоса скулит один из наркоманов, как только видит, что делает с его зависимостью Зик. Он наклоняется к полу и начинает слизывать остатки порошка. — Где ее можно найти? — он протягивает последнюю таблетку, что осталась у него в руке. — В таверне через квартал, — младший выхватывает кодероин из рук Зика — Зачем ты сказал?.. — бьет его по затылку более сознательный парень. Йегер смотрит на них с почти осязаемым отвращением. Зик отворачивается от них, его ум уже работал на полную катушку. Карли Штратман. Кто она? Девушка, которая сама была настолько потерянной, настолько искаженной, что могла стать инструментом для такого рода разрушения? Возможно, она не понимает, что делает. Возможно, её используют. Но его это особо не волнует, она нужна ему для достижения собственных целей. Он не стал допрашивать их дальше. Их судьбы предрешены, их воля сломлена. Для Зика они были лишь марионетками, чьи нити обрываются, а он хочет стать кукловодом. Выходя из заброшенного дома, Зик уносит с собой не просто информацию. Он уносит новое понимание того, как даже самые незначительные, самые отвратительные проявления человеческой слабости могут служить цели, которую он сам стремился достичь — цели полного искупления через исчезновение. Но эта история лишь добавляет ещё один мрачный оттенок в его уже и без того искажённое видение мира. Мир, который, как он считал, необходимо было уничтожить, чтобы спасти. Теперь у Зика хотя бы появляется цель. Он еще пару часов ходит по районам, отмечая для себя, насколько сильно может прогнить общество, пока к полуночи не сворачивает на одну из улиц. Зик Йегер, всё ещё ощущая на губах привкус отвращения, бродит в поисках уединённого места, чтобы собраться с мыслями и подумать о дальнейших действиях. Выбор пал на полупустую таверну на окраине Стохесса, где аромат дешёвого виски и жареного мяса смешивался с гулом негромких разговоров. За стаканом другим ему действительно удается расслабиться, поэтому находка заведения отмечается как судьбоносной. Зик садится за небольшой столик в углу, заказывая себе порцию сытной еды и крепкого виски. Мясо, несмотря на презрение к Элдии и всему, что здесь происходит, не такое уж и плохое, как он себе его представлял. Виски почти не отличается от Марлийского, разве что более терпкое, что даже хорошо для Зика. Его простой плащ, скрывающий выдающуюся фигуру — кажется немного помятым, возможно стоит найти ателье в центре города. Он наблюдает за посетителями, пытаясь понять, что движет этими людьми, такими далёкими от его глобальных целей, и всё же, в каком-то смысле, такими близкими в своей уязвимости. Его привлекает разговор за соседним столом, где двое пьяных мужчин с шумом обсуждают последние новости. Слова «Карли», «отец», «свобода» проносятся мимо его слуха, цепляя нить размышлений о причинах человеческого падения. Его любознательность, всегда присутствующая, даже когда он предавался цинизму, берет верх. — Слышал, у Карли опять проблемы с отцом, — один из пьяниц громко хмыкает. — Этот старый обрюзгший хер вечно в долгах, а девушка вынуждена выгребать и идти у него на поводу. — Да уж, ей не повезло, — говорит ему другой. — С таким деспотичным отцом, сложно ожидать другого, хоть он и последняя родня, что у неё осталась. Говорят, она даже с… кое-кем странным водилась, чтобы заработать. Зик слушает, анализируя каждое сказанное слово. Он вспоминает свою недавнюю находку — таблетки, связанный с именем Карли. Связь становится всё очевиднее, всё более уродливой. Он не испытывает ни жалости, ни осуждения. Лишь холодный интерес к тому, как человеческие слабости сплетаются в столь трагичные узоры. Именно в этот момент дверь таверны распахиваются, впуская порыв вечернего ветра и новую фигуру. — О, Карли, дорогуша, — к девушке подлетает один из зевак. — Сколько лет, сколько зим! Это была она. Карли Штратман. Невысокая, слегка сутулая, с глазами, которые уже успели повидать больше, чем следовало бы, но ещё не потерявшие искру чего-то живого. Она выглядела уставшей, но в её походке чувствуется одновременно легкость и решительность. Её взгляд скользит по посетителям и задерживается на незнакомом Зике. Возможно, что-то в его отстранённой фигуре, в его манере сидеть, привлекает её внимание. Она подошла к барной стойке, заказывая себе что-то, что звучало как самый дешёвый местный сидр. Она пьет его с упоением, как будто пробует напиток от самой дорогой и вкусной компании. Люди вокруг повеселели в её присутствии, стали петь громче, танцевать активнее, слушали ее смешные истории и объяснения химических процессов, даже если совершенно в них не разбирались. Но всё равно в ней чувствуется опыт и горечь, несмотря на маску веселья и неразборчивости. Зик, наблюдая за ней, внезапно чувствует нечто, отличное от его обычного отстраненного любопытства. Усталость, которую она несет, знакомое чувство безысходности… Это было похоже на эхо его собственных переживаний, но в ином, более личном ключе. Карли, закончив трапезничать и рассказывать своим друзьям, как прошел её день, как будто повинуясь какому-то внутреннему импульсу, направляется к столику Зика. Она видела его на улице, пока шла в таверну, и не могла не заприметить незнакомого человека в этих краях, поэтому как будто повинуясь какому-то внутреннему импульсу, направилась к столику Зика. — Можно? — её голос немного хриплый, но в нём не чувствуется вызов, лишь робкая просьба. Зик слегка кивнул. — Присаживайся. Сначала между ними раздается молчание, наполненное лишь звуками таверны. Карли делает большой глоток любимого яблочного сидра. Затем осматривает мужчину напротив: он явно выглядит старше своих лет, борода очень к лицу, но прибавляет возраста, несмотря на практическое отсутствие морщин. Высокий и в теле несмотря на то, что в этом районе из-за частой выпивки мужчины с лишним весом или истощением. — Вы не местный? Я… кажется, я видела вас сегодня, — уверенно говорит она, её взгляд не прямой, скорее, блуждающий. Зик, отвлекаясь от потасовки за стойкой, поворачивает к Карли голову, их взгляды встречаются. В них нет страха, лишь осторожность и какая-то странная, отчаянная надежда. — Ты говоришь о тех, кто искал забвения в таблетках? — спросил он, его голос становится мягче, чем обычно. Карли вздрагивает, пытаясь не показать виду. — Да. Я… я проходила мимо того дома… — И как это связано с вами? — Зик слегка приподнимает бровь. Теперь Карли вынуждена смотреть ему в глаза. Тревога немного нарастает. Друзья и местные знают, что это именно она изобрела кодероин в попытке придумать новое лекарство, и что он по ошибке стал местным наркотиком. И что отец с недавних пор начал принуждать Карли делать новые партии наркотика, чтобы набить себе карманы. Но информация за пределы окраины города это еще не выходило. Она видит в глазах Зика не осуждение, а скорее, холодное, аналитическое любопытство. Это было пугающе, но и почему-то успокаивающе. — Мой отец, — начинает она, её голос становится тише, практически переходя на шепот. — Он… он связался с не теми людьми. Мне пришлось… делать то, что я не хотела, чтобы помочь выплатить наши долги. Зик слушает внимательно, его мысли текут быстро, даже быстрее обычного. Карли, жертва обстоятельств, пытающаяся выжить в жестоком мире. Карли, к которой, возможно, применили нечто, что делало её проводником для тех, кто искал забвения. У него в голове потихоньку складывается иная картина её личности. — И ты веришь, что это поможет? — спрашивает он, его цинизм мягко просачивается сквозь маску. — Я не знаю, — Карли качает головой — Это… просто ещё одна часть всего этого. Я давно хочу уехать, но морально не могу прекратить… Но ты не похож на людей, которым что-то нужно. — Я другой, потому что я вижу реальность такой, какая она есть, — ответил Зик. — А реальность такова, что иллюзии лишь множат страдания. Они еще несколько минут сидят молча, каждый погружённый в свои мысли, но теперь между ними возникла тонкая нить понимания. Не дружеского, не сочувственного, но, возможно, более глубокого — понимания общей человеческой слабости, которая касалась их обоих, хотя и по-разному. Когда их напитки опустели, Зик начал прибирать стол и вставать — Хочешь прогуляться? Воздух здесь совсем не освежает. Карли, отвлекаясь от собственной мозговой жвачки, кивает. Они выходят из таверны, оставаясь недалеко от входа, где звёзды скрыты дымкой ночного Стохесса. Зик достает сигареты, предлагая одну Карли. Она неуверенно берет её в руки, и они вместе закуривают, наблюдая за дымом, который поднимается в небо. — Ты куришь, чтобы забыть? — спрашивает Карли, её голос становится маняще тихим. — Нет, — Зик выпустил струйку дыма. — Я курю, потому что это помогает мне думать. Думать о том, как всё изменить. — Изменить? — глаза Карли расширяются. — Что? — Уничтожив корень проблемы, — отвечает Зик, устремляя взгляд вдаль, туда, где, как он верит, находится истина. — Освободив мир от самого себя. Карли слушает внимательно, впитывая каждое слово, её взгляд прикован к его лицу. В его словах, хотя и пугающих, есть какая-то странная, извращённая логика, которая, возможно, отражала её собственное, более примитивное желание избавиться от боли. — Вы загадочный. Я не понимаю всего этого, — признается она. — Но я знаю, что мир несправедлив. И что часто приходится делать, чего не хочешь. — Все мы делаем выбор, — говорит Зик, его голос ровный, но в нём чувствовалась грусть. — Но выбор — это не всегда свобода. Иногда это лишь ещё одна клетка. Они отходят от таверны и продолжают идти, ведя этот странный, откровенный разговор. Зик, герой, несущий на себе бремя мира, и Карли, потерянная девушка, пытающаяся выжить в его тенях. В этот момент, среди грязных улиц Стохесса, они те две души, которые, несмотря на всю их разницу, нашли в себе нечто общее — тяжесть бытия и желание найти выход, даже если этот выход был пугающим. Эта случайная встреча, возможно, не изменила их судьбы кардинально, но она оставила след — как тонкий, едва заметный дымок, растворяющийся в бесконечном небе. — До встречи, — прощается Зик с девушкой на подходе к таверне. — До встречи, — Карли мило улыбается, заходя обратно в свой маленький мир. Он провожает её уже запомнившийся силуэт, и направляется дальше продумывать план, что уже четко прорисовался у него в голове *** После той знаменательной встречи в таверне, Зик Йегер продолжает своё расследование, пытаясь разобраться в той паутине лжи и порока, что окутывает Стохесс с времен его основания. Его интерес к Карли Штратман, как к фигуре, оказавшейся связанной с распространением кодероина, не угасает. Он знает, что за такими мелкими фигурами, как те наркоманы из заброшенного дома, стоит кто-то более влиятельный, кто-то, кто направляет этот поток разрушения. Именно тогда, через свои не всегда законные каналы, Зик узнает о человеке по имени Эллиот Штратман, отце Карли. Раньше его компания занималась перевозками, но с разрушением Марии дела стремительно ухудшились. Эллиот был не просто должником, что незаконными путями пытается закрыть свои финансовые дыры, но и человеком, который, судя по всему, нашёл способ превратить свои проблемы в подобие бизнеса. Зик решает, что настало время перейти от наблюдения к прямому взаимодействию. Он нашёл Эллиота не в тёмном переулке, которые Зик за неделю обошел полностью, а в одном из более респектабельных, но всё ещё мрачноватых районов Стохесса — в личном особняке с кабинетом, обставленном добротной, но безвкусной мебелью. Эллиот, крепкий мужчина с лицом, измятым как старая пергаментная карта, сидел за массивным столом, перебирая бумаги. Его глаза, хоть и выглядели уставшими, горели хищным блеском, жаждущим каждую копейку. Зик вошёл со стуком, его появление столь же внезапное, сколь и ожидаемое для Штратмана. Эллиот вздрагивает, но затем, увидев Зика, его лицо освещается подозрительной улыбкой. Конечно, он ждал Йегера, ведь его люди давно научились быстро наводить справки о людях, что интересуются личным делом его семьи. — Ах, мой дорогой… незваный гость, — произносит Эллиот, его голос кажется грубым, но с оттенком показного радушия. — Чем обязан такому визиту? Неужели мой бизнес привлекает внимание столь… серьёзных людей? Зик подходит к столу, его взгляд спокоен, но пронзителен. — Ваш бизнес, сэр, привлекает моё внимание. Особенно тот аспект, что касается распространения кадероина. — Зик решил не пытаться играть в намёки. Улыбка Эллиота тут же застывает, такого развития событий он не ожидал. — Кадероин? — Он осторожно откладывает бумаги — Я не знаю, о чём вы говорите. Не притворяйтесь, сэр, — Зик кладет на стол небольшой, герметичный пакетик с таблетками, тот самый, что он нашёл в заброшенном доме. — Я знаю, что это ваше детище. И я знаю, что вы поставляете это своим клиентам. Эллиот некоторое время молчит, оценивая своего визитёра. Он видит в нём не просто клиента, но и потенциального союзника, или, что ещё хуже, врага. — Ладно, — наконец признает он, его голос стал ниже. — Вы правы. Это мой бизнес. И он приносит неплохие плоды. Особенно среди тех, кто хочет забыться. Среди тех, кто устал от этой жизни. — А как насчёт вашей дочери? — тон Зика стал ещё более холодным. — Карли. Вы используете её, чтобы оправдать свои действия? Чтобы дать ей ‘работу’ и свободу? На лице Эллиота мелькает тень раздражения, но он быстро её подавляет. — Карли… она просто ребёнок. Она не понимает, что делает. Ей просто нужна защита. А этот бизнес… он даёт нам эту защиту. Он позволяет нам держаться на плаву. А теперь, с расширением, мы можем предложить это и другим. Тем, кто ценит. Тем, кто готов платить. Он наклоняется вперёд, его глаза загораются интересом. — Я вижу, что вы не из этих, господин…? — Йегер, — коротко ответил Зик. — Господин Йегер. Вы человек, который понимает, как устроен мир. Как он работает. Как его можно контролировать. Я предлагаю вам партнёрство. Мы расширим производство. Нацелимся на более… влиятельных клиентов. Знатные семьи Элдии. Те, кто может платить по-настоящему. И вы получите свою долю. Огромную долю. Эллиот ожидает хоть какой-то реакции, но Зик лишь внимательно слушает. Он видел в Штратмане лишь жалкого и оппортунистичного человека, который готов был продать душу собственной дочери ради мгновенной выгоды. Несмотря на своё отвращение к дешёвой алчности Эллиота, Зик понимает, что распространение кодероина — это ещё один симптом всеобщего упадка, который он стремился обеспечить. Если он не может остановить это зло напрямую, возможно, он мог использовать его в своих целях. Идея использовать не тех, кого он хотел уничтожить, а тех, кто уже был на краю — тех, кто искал забвения — казалась ему извращённо логичной. — Итак, господин Йегер, — начинает Эллиот, его голос на грани подобострастия. — Эта сделка… она ведь выгодна нам обоим. — Я хочу, чтобы вы продолжали свой бизнес, — произнёс Зик, каждое слово было тщательно взвешено. — Вы расширите производство. Вы будете поставлять кодероин тем, кого вы называете ‘знатными людьми’. Но… с моими условиями. Эллиот готовится внимательно слушать. — Я беру под контроль распространение, — продолжает Зик. — Я буду определять, кто получает товар, и в каких количествах. Вы будете производить, а я — распределять. И, разумеется, я буду получать процент. — Но… как это возможно? — Эллиот не может понять. — Я управляю этим бизнесом. — Вы управляете производством, — поправляет его Зик. — Но истинная сила — в контроле над распространением. Я могу сделать ваш продукт более желанным. Более… привлекательным. Я могу дать ему новую репутацию. Репутацию, которая будет в моём контроле. Зик усмехается. — Вы хотите, чтобы ваш кодероин стал символом статуса, а не просто способом забыться. Я могу это обеспечить. Я могу сделать так, чтобы ваши клиенты жаждали его, как никто другой. А вы будете получать большие деньги, не обременяя себя грязной работой. Эллиот колеблется. Это было предложение, которое одновременно пугало и манило. Он видит в Зике не просто партнёра, а нечто большее — силу, способную перевернуть его мир. — Вы… вы действительно это сделаете? — спрашивает Эллиот, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Я делаю то, что считаю нужным, — отвечает Зик. — Ваш бизнес, ваш продукт — всё это станет инструментом в моих руках. Ваши грязные деньги помогут мне в моих целях. Эллиот, поколебавшись ещё немного, наконец, сдается. Его глаза, привыкшие видеть выгоду, теперь прикованы к Зику, как к своему новому божеству. — Хорошо, — проговаривает он, его голос едва слышен. — Я согласен. Зик кивает. Он не испытывает чувства триумфа. Лишь холодное удовлетворение от того, что получилось повернуть эту отвратительную ситуацию в свою пользу. Он нашёл способ использовать слабость, использовать порок, чтобы продвинуть свои собственные, куда более масштабные цели. Рукопожатие было крепким, но в нём не было ничего тёплого. Это было соглашение во мраке, договор с дьяволом, заключённый не для спасения души, а для разрушения мира. Эллиот Штратман, отец Карли, стал марионеткой в руках Зика Йегера, а Кодероин, когда-то символ забвения, теперь должен стать одним из инструментом Великого Плана.

***

Карли возвращается в лабораторию своего института, чтобы вновь погрузиться в химию, забыть о насущных проблемах. Её путь пролегает мимо старого, полуразрушенного склада — места, где когда-то кипела жизнь, а теперь царит лишь тишина и разрушение. Но сегодня тишина была нарушена. Из щелей в покосившихся стенах пробивается тусклый, неровный свет, а в воздухе висит знакомый, едкий запах. Запах кодероина. Свой грех она узнает даже по запаху. Карли замирает, её сердце забилось быстрее. Она чувствует, как руки начинают дрожать. Это было то, чего она боится больше всего. Она осторожно подходит к одной из щелей, стараясь не издавать ни звука. Внутри, при свете керосиновой лампы, она видит их. Троих. Её стырах знакомых. Марка, Лиама… и ещё одного, кого она часто видела с ними, парня, чьего имени она толком не запомнила. Они сидят в кругу, их лица бледны, а глаза — затуманены. Один из них, Марк, держит в руке скрученный сверток. Другой, Лиам, нервно смеется над чем-то, что кажется ему нелепым. Карли чувствует, как волна отвращения и боли захлёстывает её. Это были её друзья. Люди, с которыми она росла, делила скудные радости и ещё более скудные невзгоды. И теперь они находились здесь, в этом проклятом месте, отравляя себя, хотя изначально ребята просто съели чуть большую дозу, чем она прописала. Она видит, как Марк передаёт сверток другому, как тот, затуманив взгляд, делает старательные жевательные движения. Карли закрывает глаза, пытаясь не видеть, не слышать, не ощущать. Но запах проникает повсюду, заполняя её лёгкие, её сознание. — Эй, Марк! Ты видели, как тот чувак… тот, что с плащом… как он на нас смотрел? — говорит Лиам, его слова нечёткие, растянутыми. — Прямо как будто… как будто знал все наши секреты. — Да ладно тебе, Лиам, — отвечает Марк, его голос звучит довольно глухо. — Кому есть дело до нас? Мы никто. Просто пыль под ногами. А это… это помогает забыть. — Забыть, — шепчет Карли, проникая в этот мир обмана. Они не просто забывают. Они погружаются в иллюзию, которая их пожирает. Карли чувствует, как по щекам текут слёзы. Она хочет крикнуть, вытащить их отсюда, под землю таблетки зарыть. Но что она может сделать? Она сама связана этой грязью, этим пороком. Она видит, как её собственный отец, Эллиот, превратил их жизнь в кошмар, но теперь этот кошмар пришёл и к её друзьям. Ей хочется убежать. Убежать как можно дальше от всего этого. Но она знает, что не может. Она знает, что должна что-то сделать. Даже если это означало столкнуться с реальностью, которая была ещё более болезненной, чем эти слезы. Собрав всю свою решимость, Карли отходит от щели. Она не может войти туда сейчас. Не может встретиться с ними с этой болью в глазах. Но она знает, что завтра она должна будет поговорить с отцом. И она знает, какое условие она поставит. Условие, которое, возможно, было единственным способом защитить их. Защитить от самих себя, от этой ядовитой грязи, которая начала поглощать Стохесс. Она идёт домой, чувствуя на себе тяжесть не только дождя, но и груза ответственности, который ей приходится нести. История её друзей, их падение — это было ещё одно звено в цепи страданий. Начало формы

***

Отец, что не виделся с дочерью порядка двух недель, решает назначить ей встречу, что удивляет Карли. Кабинет, как и всегда, пропитан запахом дешёвых сигар и отчаяния. Воздух густой, словно содержит взвесь невысказанных обещаний и разбитых судеб. Карли стоя перед отцом, чувствует, как её спина выпрямляется, готовясь к предстоящему испытанию. Она уже давно привыкла к таким разговорам, к вечному давлению, которое оказывает на неё Эллиот, к его бесконечным требованиям. — Карли, детка, — начинает Эллиот, его голос бархатный, но в нём чувствуются неискренность и сталь. Он гладит по столу, словно ощущая текстуру своих грязных дел. — Нам нужны перемены. Наши клиенты… они хотят большего. Большей чистоты, большего эффекта. Карли молча слушает. Она прекрасно знает, о чём идёт речь, уже не в первый раз отец вызывает по этому поводу. Кодероин. Его производство, его распространение. То, что она вынуждена делать, чтобы семья хоть как-то выживала. — Говорят, наш последний товар был… не совсем идеален, — продолжает Эллиот, бросая на неё небрежный взгляд. — Нужны новые поставщики сырья. Кто-то, кто сможет обеспечить стабильное качество. И ты знаешь, кого искать. Он указывает на неё пальцем. — Ты должна поговорить с ними. Уговорить их. Нам нужен лучший кодероин, чем когда-либо. И ты знаешь, что это значит. Карли сглотывает. Она ненавидела это. Ненавидела эту грязь, которая въедалась в её душу. Ненавидела себя. Что создала эту дрянь. Что идёт на поводу у отца. Но больше всего она боялась за своих друзей. Тех немногих, кто оставался в Стохессе, кто ещё не опустился на дно. — Папа… Отец, — начинает она, её голос тихий, но твёрдым. — Я могу добыть сырьё. Но… есть одно условие. — Условие? — Эллиот хмурится, — Ты же знаешь, здесь нет места условиям, когда речь идёт о выживании нашей семьи — Это не для меня, — отвечает Карли, её взгляд становится более решительным. — Это для моих друзей. Для тех, кто живёт в этом районе. Я не хочу, чтобы наш кодероин распространялся здесь. В Стохессе. На лице Эллиота отразилось недоумение, переходящее в раздражение. — Ты что, шутишь? Мы производим здесь! Это наш основной рынок! — Нет, я не шучу, — Карли не отступает. — Я знаю, что вы хотите продавать его знатным людям, новым клиентам. Но если эти таблетки начнут циркулировать здесь, среди тех, кто и так еле держится… Мы их просто добьём. Я видела, что он делает с людьми. Я не хочу, чтобы мои друзья стали его жертвами. Эллиот откидывается в кресле, наливает себе новую порцию коньяка. Его взгляд становится изучающим. Он видит в глазах дочери не просто страх, а искреннее желание защитить. Это было нечто новое, нечто, что он давно забыл. — Ты хочешь сказать… мы будем продавать его другим, а не здесь? — переспрашивает он, пытаясь понять её логику. — Да, — подтверждает Карли кратким ответом. — Если вы добудете сырьё, я помогу с производством. Но только туда, куда вы хотите. Только не в Стохесс. Я не смогу этого сделать, папа. Пожалуйста. Эта просьба, такая искренняя, такая необычная для их отношений, заставляет Эллиота задуматься. Он знал, что дочь — это его единственное, что у него есть. И, возможно, в его извращённом понимании, это была попытка её защитить. — Условие, которое ты ставишь… оно весьма… необычно, Карли, — задумывается Эллиот, поглаживая подбородок. — Ты просишь меня отказаться от части моей прибыли, от самого лёгкого способа сбыта. Зачем? — Чтобы у них осталась хоть какая-то надежда, — тихо ответила Карли. — Чтобы они могли сами выбрать свой путь. А не быть сломленными этим… Она не закончила, но Эллиот понимает. Он проводил рукой по волосам. В его мозгу крутились расчёты, но перед ним стояла дочь, чья просьба была, впервые за долгое время, не о деньгах, а о чём-то другом. — Хорошо, — сказал Эллиот, его голос звучит непривычно мягко. — Я соглашусь. Мы расширим производство. И мы найдем новых клиентов, тех самых, о которых ты говоришь. Я проконтролирую, чтобы ни одна крупица этого порошка не попала в Стохесс. Карли почувствовала, как напряжение покидает её тело. — Спасибо, папа. Я… я это ценю. — Не думай, что это лишь моя добрая воля, — добавляет Эллиот, его взгляд снова становится острым. — Это лишь… стратегическое решение. Ты поможешь мне с поставками, а я… я буду использовать твою помощь. Но я никогда не забуду, что ты мне должна. В его словах была и угроза, и обещание. Карли знает, что это была лишь временная передышка. Но сейчас, в этот момент, она чувствует, что хотя бы одну маленькую победу она одержала. Она защитила тех, кто был ей дорог. И, возможно, в этом мрачном мире, это было всё, что имело значение.