Тишина

1996 год.

      Затушенный окурок, брошенный в переполненную пепельницу, добавил к густой пелене табачного смога, висевшего в комнате тяжелым одеялом. Алексей откинулся на спинку стула, пустым взглядом уставившись в трещину на обоях.       Пять лет. Пять лет без брата. Пять лет шаткой, одинокой независимости, похожей на похмелье после долгой, грязной пьянки. Хаос девяностых бил током по нервам страны: долги, стрельба на улицах, экономика в стопоре. И он сам… Он только-только вынырнул из собственного болота.       Неделя. Всего неделя, как он выбросил в помойку последний пакетик и разбил бутылку. Алкоголь, таблетки, порошки — всё, чем пытался заткнуть дыру в душе и заглушить боль прошлого. Напоминанием остались лишь крылья, которые за время его забытия стали серыми, а на кончиках и вовсе чёрными.       Его пальцы нервно постукивали по столу рядом с смятой пачкой «Беломора». Пустая пачка валялась под стулом — это была уже вторая за сегодня.       Тело помнило. Иногда его пробивала мелкая дрожь; не от холода, а от резкого отказа. Но это удавалось заглушить, что в повседневной жизни превратилось в фоновый шум. Неприятно, да. Но не так страшно, как распад страны, который он чувствовал каждой клеткой. Боль, которую годами скрывал даже от брата. Лишь изредка, под предлогом «отдохнуть», он выбирался в глушь, чтобы расправить плечи, вдохнуть наконец морской запах Финского залива и забыть на время о проблемах. Сейчас он просто, пустым взглядом, смотрел на трясущиеся кончики пальцев с холодным, почти научным любопытством: вот оно, последствие. Ну и что?..       …Сейчас боль была иной. Острая, локализованная. Он сидел, скованный тугими бинтами, впивавшимися в сломанные кости крыльев. Каждое движение спины отзывалось тупым раздирающим ощущением в суставах, годами сведенных в неестественную форму плаща, жалкой попыткой спрятать свое истинное лицо от мира, где открытость могла стоить жизни. Убого ли было прятаться? Да. Но иного способа скрыть крылья — символ суверенитета, который сам по себе стал почти запрещенным веществом — не было.       Девушка, копошащаяся за его спиной, была редкой находкой. Лекарь. Специалист по ихней анатомии. Русская. Её пальцы, холодные и точные, перебирали перья, ощупывали переломы, и в памяти Алексея всплывали картины, от которых стыла кровь: облавы, крики в ночи, ямы… Губернии, стираемые с лица земли, реальные изощрённые самоубийства. Его рука сама потянулась к новой пачке на столе. Почти автоматически, на уровне рефлекса, дабы заполнить пустоту. Заменить одно давящее на разум другим.       — Держите спину ровнее. Не шевелитесь, — её голос, как лезвие, рассекал табачную мглу. Бинт на левом крыле резко стянулся. Алексей вжался в спинку стула, стиснув зубы. Острая вспышка боли пронзила онемевшие мышцы. Одновременно по телу пробежала знакомая мелкая дрожь — абстиненция или реакция на боль? А, впрочем, какая разница. За годы Союза Лёша лишь несколько раз расправлял их втайне, да и то не для полётов, а чтобы просто… расправить. Позора ради, боли для. Полёты были табу, пока коммунисты были у власти.       — Вы… приняли их веру? — вопрос прозвучал резко, словно вызов или обвинение. Хотя ни того, ни другого в её голосе не было.       Алексей медленно, преодолевая ноющую боль в шее и внезапный прилив раздражения, повернул голову. Его сине-голубые глаза, цвета бескрайних небес и северных морей, встретились с её взглядом, жестким и выпытывающим. Пальцы сами нашли сигарету, поднесли к губам. Зажигалка щёлкнула раз, другой. Руки нещадно дрожали, раздражая ещё больше, чем его незавидное положение. Он затянулся глубоко, почти с жадностью, прежде чем ответить хрипло:       — Нет.       Её рука метнулась вперёд, как змея, и выхватила полную пачку у него из пальцев.       — Хватит! Это же… это уже третья за сегодня! — её голос, негромкий, но тонный, как струна, взвился от внезапной злости. Она швырнула её на противоположный край стола, подальше от мужчины. Девушка хмурилсась, молча сжимая, то разжимая кулаки. Жалкая попытка совладать с дрожью в собственных руках. — И не пытайтесь отмалчиваться. Сколько вас республик? Ни у одного крыльев нет, кроме потомков степей и гор. А у неверующих и подавно! Вы… кто вы?       Он сидел вполоборота, дым сигареты струйкой выходил из уголка губ, а в глазах читалось лишь утомлённое безразличие. Его слегка трясло, но он словно не замечал этого. Она почувствовала себя достаточно глупо и навязчиво.       Он сделал медленную, почти мучительную затяжку. Дым выходил не клубом, а тонкой струйкой, растворяясь в общей мгле. Он посмотел на неё поверх сигареты, и в его усталых глазах вдруг мелькнула тень прошлого, чего-то невысказанное. Девушка непроизвольно поёжилась, ощутив, как по коже пробежал холодок, будто незримый сквозняк из приоткрытого окна пробрался в помещение.       — Я не сын Первого Вождя. Я его брат.       Молчание стало густым, как смог. Глаза девушки расширились. Она смотрела в его синие глаза и могла лишь раскрывать и закрывать рот. Перед ней сидело воплощение не просто с перебитыми крыльями и наокотической зависимостью. Перед ней сидело последнее воплощение того, что когда-то называлось великой страной.       Она хотела что-то сказать, но немой испуг перехватил горло. И осталось только бессилие, такое же плотное и горькое, как табачный дым, которым он продолжал затягиваться, не глядя на неё.