Лимб

Первые дни на новом месте пролетели смутно. Не было ощущения начала чего-то нового, скорее, будто мы просто продолжили ту же жизнь, только в другом городе, под другим небом. Утро начиналось одинаково. Чуя вставал раньше меня, включал чайник, шумел на кухне. Я просыпался от звука его шагов, ещё не открывая глаз, чувствовал запах кофе и слышал, как он бормочет что-то себе под нос, проверяя телефон. Уже на следующий день после переезда он поехал в агентство. Вернулся к вечеру, усталый, но с тем довольным выражением лица, которое появляется только тогда, когда всё идёт, как надо. — Взяли, — сказал он, бросив сумку в прихожей. Я сидел за низким столиком с ноутбуком и поднял глаза. — Серьёзно? Так быстро? — Ну, — Чуя пожал плечами, проходя на кухню. — У них там старый хозяин, какой-то фанатик. Смотрел мои работы, знал нескольких клиентов из Камакуры, с которыми я раньше работал. Сказал, образование — фигня, если есть талант. Он говорил с азартом, и я слушал, ловя каждое слово. — Коллектив вроде нормальный, — продолжал он. — Есть парень с Киото, девчонка из Осакской школы архитекторов. Только вот начальник — из тех, кто говорит “я не требую многого, просто делайте всё идеально”. Я усмехнулся, а он опустился рядом на татами. — А ты? — спросил Чуя, заглядывая мне через плечо. — Нашёл что-нибудь? — Пока ищу, — ответил я, не поднимая взгляда. На экране мигали сайты с вакансиями. “Копирайтер“, “Редактор” — слова, от которых почему-то веяло усталостью. — Слушай, что ты гипнотизируешь этот долбанный сайт? — сказал он после паузы. — Ты ведь можешь устроиться в любую копирайт-компанию. У тебя диплом, опыт, язык. Это прибыльно. И ты любишь писать. Я кивнул. — Да… люблю. Но на самом деле я не чувствовал ничего. Ни желания, ни усталости — просто… пустоту. Я открывал объявления, читал описания, но всё внутри отзывалось глухим эхом. Каждая новая ссылка — как воронка, затягивающая в пучину чего-то вязкого, бесцветного. Дни шли, и я ловил себя на том, что сижу перед экраном часами, не замечая, как Чуя возвращается, как гремит посудой, что-то рассказывает про работу, смеётся. Я кивал, улыбался, отвечал. Но где-то глубоко внутри что-то медленно сползало вниз, туда, где уже не было ни слов, ни света. Наверное, это и есть депрессия, подумал я однажды. Только теперь — с иным названием. Мне снова снился лимб. Тот самый белый горизонт, где небо растворяется в земле, где ни звука, ни ветра — только вечная тишина, вязкая и давящая. Я стоял в той же одежде, что и всегда — белая рубашка, штаны, босиком по колоскам, холодным и влажным. И снова он — Вуд. Стоял неподалёку, опустив взгляд, будто только что вернулся с долгой прогулки. — Ты снова пришёл, — сказал я. Голос мой дрожал. Он поднял глаза. Такие же светлые, как в тот вечер перед огнём. — Нет, Осаму, — ответил спокойно. — Это ты снова пришёл ко мне. Я огляделся — всё то же поле, только теперь в воздухе будто пахло пеплом. — Почему я вижу это? Почему ты мне снишься? — Потому что ты виноват, — сказал он просто. — И потому что Чуя всё ещё чист. Я хотел что-то возразить, но он шагнул ближе. — Я уже говорил тебе, — произнёс Вуд, — души могут искуплять вину при жизни. Если Чуя начнёт молиться, просить прощения… У Бога, у духов, у кого угодно, — у него есть шанс попасть в Рай. — Рай… — я глухо усмехнулся, стараясь унять дрожь в желудке от страха и слепой веры в каждое слово мертвеца напротив. — Мы японцы. У нас нет ни Рая, ни Ада. Есть священные ками, есть перерождения. Всё это — твоя католическая сказка. Я не знал, кого из нас двоих я хотел заставить в это поверить. Вуд прищурился. — Система едина для всех, — сказал он. — Просто у каждого народа свои слова для одного и того же. Одни зовут это Раем, другие — покоем. Но душа всё равно идёт туда, где ей суждено быть. Он подошёл ближе. Теперь между нами оставалось лишь мое сбитое дыхание. — Ты думаешь, вера спасает? Нет. Спасает осознание. А Чуя ещё может очиститься. Если открестится от прошлого. От тебя, в первую очередь. Я почувствовал, как что-то сжалось внутри. — От меня? — переспросил я. — Да. — Его голос был ровен, почти мягок. — Пока он с тобой, его путь закрыт. Я жду его здесь, в Лимбе. Но если он оставит тебя, он сможет подняться выше. К свету. Я шагнул к нему. — Зачем ты это говоришь? Хочешь, чтобы я его отпустил? Он посмотрел на меня с грустью, и чем-то похожим на жалость. — Хочу, чтобы ты понял, я не желаю зла для Чуи. Но и не могу лишить себя возможности провести с ним… целую вечность, — он вдруг замялся. — Я даю вам шанс… Я дал его вам… Помни, что Чуя может попасть в Рай… — мерзкая ухмылка снова растянулась на бледном лице, — а ты, Дазай, — никогда. Элиас вновь завёл своё шарманку, думалось мне, и я уже открыл было рот, чтобы крикнуть, но воздух вокруг стал густым, будто пространство погрузилось в вакуум. Мир начал гаснуть. Колоски исчезали, таяли пальцы Вуда, его лицо — последнее, что я увидел, прежде чем проснуться в холодном поту. И в тишине спальни я долго не мог понять, говорил ли Элиас правду. Я просыпался всё чаще с пересохшим горлом и ощущением, будто во мне что-то гниёт изнутри. После того сна мысль пустила корни — я не мог от неё отделаться. Если он прав… если Лимб и его законы реальны — значит, Чуя после смерти окажется там. С ним. С Вудом. Моя кожа покрывалась мурашками каждый раз, когда я это представлял: они вдвоём, в этом тумане, среди бледных колосьев, навечно запертые в одной и той же пустоте. И он — с ним. Не со мной. Эта мысль сводила с ума. Я ловил себя на том, что вглядываюсь в Чую слишком долго, будто пытаюсь запомнить каждую черту — до последней родинки, до изгиба губ. Но вместе с этим росло что-то жгучее, безысходное. Страх потерять и ревность к смерти — к самому факту, что кто-то, даже мёртвый, может ждать его там. Я понял, что если для его спасения нужно, чтобы он ушёл — я позволю. Пусть живёт. Пусть забудет. Пусть будет чистым, пусть попадёт в свой свет. А я… я проживу остаток жизни с этим. С пустотой, которую он когда-то заполнял. Но эта уверенность была только внутри меня. В реальности всё разваливалось. Мы стали ссориться по мелочам. Он говорил, что я стал раздражительным, что он не понимает, что со мной происходит. Я в ответ отмахивался, но потом всё равно взрывался. То из-за того, что он задержался на работе, то из-за звонков от коллег, то просто из-за тишины, в которой его не было рядом. — Ты хоть сам понимаешь, что с тобой? — однажды спросил он. — То ты ко мне липнешь, как будто я сейчас исчезну, то будто ненавидишь. Я хотел сказать “просто не хочу, чтобы ты умер”, но вместо этого бросил: — С тобой невозможно. И он замолчал. Стоял напротив, сжав губы, будто хотел что-то ответить, но не стал. С того вечера в доме стало холодно. Даже когда мы сидели рядом, я чувствовал, что между нами — что-то другое, чужое. Не воздух. Не стена. Что-то вроде… ожидания. Такого, что сжимает сердце — и не отпускает. В какой-то момент я всё же устроился на работу. Не туда, куда советовал Чуя — не в офис, не в компанию. Я выбрал подработку онлайн. Писал тексты. Обзоры, рекламные статьи, иногда — длинные рассказы для сетевых журналов. На первый взгляд всё выглядело логично: я ведь умел писать, у меня был диплом, опыт. И Чуя даже обрадовался — сказал, что так мне будет спокойнее, что я смогу работать в своём темпе. Он не знал правды. Настоящей причины. Я просто не хотел уходить из дома. Не хотел терять его из виду. Я боялся, что если меня не будет рядом хотя бы полдня, что-то случится — с ним, с нами, с этой тонкой реальностью, которая держалась на волоске. Теперь мой день выглядел одинаково: Чуя уходил утром, я провожал его до двери, ждал, пока звук его шагов растворится в снегу, и только потом садился за ноутбук. Писал десятки страниц. Сотни. Иногда вдохновенно, иногда механически, будто чужими руками. Тексты были разными — от заказных статей о мебели, до коротких эссе о человеческих чувствах. Я писал про одиночество, про страх, про любовь, про боль — и каждый раз понимал, что всё это про нас. Про то, как я живу рядом с ним и при этом тону в собственных мыслях. Когда он возвращался, я встречал его у двери, словно боялся, что если промедлю — он не войдёт. И он улыбался, кидал куртку на стул, спрашивал, чем я занимался, а я отвечал: — Работал. Хотя по сути — ждал. Мне нравилось слышать, как он ходит по дому, как что-то гремит на кухне, как вода льётся в душе. Этот шум был якорем, который не давал мне утонуть в тишине. Я даже перестал слушать музыку, перестал выходить на улицу без необходимости. Мне хватало его дыхания за стеной, его присутствия. Мне казалось, если я просто останусь рядом, всё останется на своих местах. Но оно не оставалось. — Я съезжу на объект, — говорил Чуя, надевая пальто. — Клиенты хотят обсудить расстановку света. Вернусь к вечеру. К вечеру. Эти два слова били, как хлыст. — Я с тобой поеду, — отвечал я, делая вид, что просто скучаю. Он усмехался, не замечая, как внутри всё переворачивается: — Саму, там одна грязь, бетон да пыль. Скукота. Я не мог объяснить даже себе, откуда этот страх. Как будто стоило ему выйти из дома, и мир начинал рушиться. — Почему ты не можешь просто побыть один? — раздражался он. — Я ведь не на вечеринку иду, я работаю. — Ты же знаешь, я не люблю, когда ты… — я осекался. Не мог договорить. “Когда ты уходишь”. Однажды он уехал на встречу с заказчиками и не взял телефон. Вернулся лишь к ночи. Я стоял у окна, не включая свет, и когда услышал звук ключа в замке, сердце будто ударилось о рёбра. — Где ты был? — выдохнул я. — Осаму, я же сказал — на объекте. Там не ловило. Господи, ты будто мой опекун. Он сказал это устало, без злости, но мне стало невыносимо. — Я просто волнуюсь, — выдавил я. — Волноваться и сходить с ума — разные вещи, — ответил он тихо и пошёл в ванную. После этого я долго слушал шум воды за дверью, чувствуя, как где-то глубоко внутри поднимается злость. Страх. Вина. Всё сразу. Я ревновал его даже к работе, к людям, с которыми он говорил, к тем, кто видел его, когда я не мог. Однажды он уйдёт и не вернётся. Однажды я проснусь, а в доме останется только тишина и запах его одежды. И тогда… тогда он окажется там. В Лимбе. С ним. И каждый раз, когда эта мысль пронзала, я хотел просто взвыть. Иногда я ловил себя на том, что смотрю на него и чувствую… то самое. То, что, наверное, чувствовал Вуд. Жгучее, выматывающее “мне нужно, чтобы ты был только мой”. Чуя раздражался. Я видел это. Иногда он просто глубоко вздыхал, когда я спрашивал, куда он идёт. Иногда сжимал губы, будто сдерживался, чтобы не сказать что-то резкое. А иногда всё же срывался. Между нами что-то надломилось — тонко, почти незаметно, но я чувствовал это кожей. И где-то глубоко, почти физически, пришло осознание: Я становлюсь им. Тем, кого сам убил. Тем, кто растил больную одержимость под себя, обвивал её руками, душил заботой, называя это привязанностью. Я не мог выносить даже самой мысли, что Чуя может быть с кем-то ещё, думать о ком-то, жить чем-то помимо меня. Меня трясло от этого понимания. Я шептал в пустой квартире: — Я не он. Не он. Но всё чаще начинал сомневаться. Мне нужно было рассказать обо всём Чуе. Рассказать ему о том, что он может искупить свой грех, что ему нужно оставить меня. Но я не мог. Потому что я трус. Потому что я — это он. Элиас. И Чуя замечал изменения. Однажды он соберёт вещи и исчезнет. Он сделает это первым и мне даже не придется ни о чем рассказывать. И тогда я останусь в своём Лимбе — живом, настоящем, с оглушающим белым шумом, вместо шороха колосьев.

***

Весна пришла незаметно, как будто город одним утром просто проснулся другим. Снег уже не лежал сплошным ковром — только хрупкие островки остались в тенях домов, и они таяли на глазах, превращаясь в зеркальные лужицы. Воздух стал мягче, пахло влажной землёй, дымом и кофе из уличных киосков. Саппоро постепенно открывался нам. Мы гуляли по улицам, заходили в магазины, осматривались, будто туристы, хотя это уже был наш город. Чуя любил смотреть на старые здания, особенно вечером, когда свет витрин отражался в мокром асфальте. Он часто останавливался, щурился, будто видел в простом кирпиче какой-то скрытый смысл и историю. Я же больше смотрел на него. Он шёл рядом, руки в карманах, волосы чуть растрёпаны от ветра. Я ловил себя на мысли, что хочу просто идти вот так вечно. Только мы. Без чужих глаз. Без чужих голосов. Но город был живым. Слишком живым. И каждый раз, когда кто-то бросал на Чую взгляд — просто мимолётно, с интересом или доброжелательно — внутри что-то холодело. Я начинал говорить, просто, чтобы всё его внимание вновь возвращалось ко мне. — Смотри, — я одергивал его рукав, — здесь хорошее кафе. — Хочешь зайдём? — перебивал сам себя, не дожидаясь ответа. Или просто начинал разговор о чём угодно — лишь бы никто не вставал между нами, даже на миг. В лавках и ресторанах я всегда заговаривал первым. Официанты, бариста, кассиры — я разговаривал с ними вместо него. Спрашивал, уточнял, благодарил, платил. Не потому что он не мог, а потому что я не хотел, чтобы он с ними говорил. Мне казалось, если дать этому миру хотя бы малейшую возможность, он отнимет у меня Чую, как отнимает всё. И я не выдержу этой потери. Иногда он замечал это. Усмехался, качая головой: — Ты что, думаешь, я не справлюсь с заказом кофе? Я смеялся в ответ, отводя взгляд. — Просто у тебя такой хмурый взгляд и грубый голос, боюсь, что ты здесь всех распугаешь… а мы ведь только заводим знакомства! — говорил я излишне эмоционально. Он фыркал, но не спорил. Так мы и жили. Мир снаружи двигался, гудел, расцветал, а я всё больше увязал в этой прозрачной тюрьме, построенной из заботы, страха и любви. И чем теплее становилось вокруг, тем холоднее было внутри. Иногда мне было неловко. Не потому что я делал что-то явно не так — а потому что чувствовал, как постепенно становлюсь для него тяжёлым. Навязчивым. Прилипчивым. Я ловил себя на том, что говорю слишком много, задаю глупые вопросы, повторяю одно и то же — как будто боялся, что если замолчу, то связь между нами оборвётся. Иногда он просто вздыхал, смотрел с лёгкой усталостью. А я делал вид, что не замечаю. И да, мы ссорились. Порой из-за ерунды — забытой чашки, слова, сказанного не тем тоном. Я срывался, он злился в ответ. А потом я всё равно приходил первым. Всегда. Мне казалось, что каждая минута молчания — как потерянный кусок нашей жизни. Ведь жизнь коротка, и я не хотел тратить её на глупую игру в “кто первый подойдёт”. Я возвращался, мирился, улыбался, даже если внутри всё кипело. Пусть я виноват, пусть он прав — не важно. Главное, чтобы он был рядом. Я пытался компенсировать всё. Свою навязчивость, ревность, страх — тем, что у нас получалось лучше всего. Близостью. Сначала я не осознавал этого, просто поддавался моментам — касаниям, взглядам, когда он проходил мимо и едва заметно задевал плечом. Но потом понял, что это стало чем-то вроде способа убедить себя: он всё ещё со мной, он всё ещё хочет меня. Я знал Чую как облупленного. Знал, что его выводит из равновесия, как он напрягается, когда мои пальцы медленно проходят по его шее, как закрывает глаза, когда я касаюсь губами его ключицы. Я знал, как себя вести, чтобы он захотел. И я пользовался этим — не ради страсти, не ради удовольствия, а чтобы почувствовать, что связь между нами ещё есть, что она живая. Постель стала эмоциональнее. Иногда слишком. Мы целовались, будто дрались. Будто пытались доказать друг другу что-то через тепло, через дыхание. Каждое прикосновение теперь было напоминанием — я здесь, я твой, я всё ещё нужен тебе. А когда он сам начинал первым — шутливо, небрежно, просто обнимал со спины, кусал за ухо, смеялся, — я чувствовал странное, отчаянное счастье. Словно внутри меня разжималась пружина. Он хочет меня. Он всё ещё любит меня. Тогда я дышал глубже, смеялся, прижимал его сильнее, чем нужно, и думал, что, может быть, всё не так страшно. Но я чувствовал, как каждый раз после, когда он засыпал, отвернувшись, а я лежал, глядя в потолок, — внутри становилось всё пустее. Потому что я понимал: если вдруг наступит день, когда он больше не захочет — значит, я окончательно его потерял. За весь март Вуд приснился мне двадцать два раза. Я считал. Каждый раз просыпался в холодном поту, запоминая число — будто от этого зависело что-то важное, будто в конце месяца произойдёт нечто, если счёт будет потерян. Сны всегда начинались одинаково. Тот самый Лимб — сухое поле, безжизненное, серое. Иногда всё тонуло в тумане, иногда небо было белым, как выцветшая ткань. И я стою. Всегда в белом. Всегда замерзший. А потом появляется он. Между моими снами и его смертью осталась тонкая трещина, и он проходит через неё, когда пожелает. — Ты всё больше похож на меня. Я слышу это даже тогда, когда не способен ответить. Порой во сне язык не двигается, рот не открывается, тело не слушается. Я стою, словно связанный, и просто слушаю. Он приближается — спокойно, уверенно, так, будто всё давно решено. — Ты ведь чувствуешь это? Я в тебе, Осаму. Ты — моя копия. Иногда он улыбается. Не злой улыбкой, нет — просто как человек, который знает, что оказался прав. В другие ночи он говорит о Чуе. Голос его становится тише, строже. — Бог не смилуется, если ты будешь тянуть. Его душа должна очиститься. Он должен отвернуться от тьмы, от грязи, от всего, что связывает его с тобой. И я не могу ответить. Хочу сказать — замолчи, хочу закричать, но тело не слушается. Я просто стою. И смотрю, как он произносит всё то, что разрывает меня изнутри. Иногда он подходит ближе, почти вплотную. Его дыхание холодное, будто изнутри него идёт тот самый мороз, что держит этот мир в вечном оцепенении. — Пока ты рядом с ним, он не свободен. Ты держишь его душу внизу. Я просыпаюсь. Всё тот же дом. Чуя рядом, спящий, тёплый, живой. И я лежу, глядя в потолок, чувствуя, как слова Вуда отдаются эхом где-то глубоко в груди. Я начал ходить в храмы. Иногда просто сидел на скамье, глядя, как воск капает по тонким свечам. Иногда шептал что-то бессвязное, не осознавая, кому обращаюсь. Не Богу. Не Вуду. Не себе. Просто кому-то, кто способен заставить это всё прекратиться. Сны не уходили. Стоило мне закрыть глаза — и я снова видел ту пустошь, тот серый горизонт, где не существует времени. Иногда я просыпался с молитвой на губах, и первые секунды не понимал, где нахожусь. Комната. Тьма. Чуя. И я прижимался к нему, стараясь заглушить в голове голос Вуда. Я менял храмы. Ходил в синтоистские, потом в католические. Слушал службы, читал мантры, пил освящённую воду. Мне всё равно, какая вера сильнее — если хоть одна из них заставит его замолчать. Но не помогало. Иногда, стоя перед очередным алтарём, я ловил себя на мысли, что просто разговариваю сам с собой. Что, может быть, Вуд и есть я. А Лимб — не где-то там. А вот здесь. Внутри.