Нет времени объяснять

Важно не то, как ты падаешь.

Важно, как приземляешься¹.

Первая из двух известных истин на сегодняшний день — Эндрю очень влом работать. По этой причине, несмотря на то, что сидит он прямо за типа рабочим терминалом, идеи о том, чтобы выставить статус магазина в сети и запустить рекламные голограммы на фасаде, старательно игнорируются. После того, как он спровадил всех и уселся в кресло, стало лень не то что двигаться, а в целом оформлять хоть какие-то мысли. Так что в его светлой (во всех смыслах) голове ни на секунду не задерживается идея отключить экраны и неоновые трубки, которые продолжают призывно подсвечивать переполненные всякой всячиной полки. Ну или хотя бы опустить рольставни — чтобы не привлекать всяких сомнительных личностей, которые будут ломиться, увидев, что единственный и неповторимый владелец сидит прямо за стеклом. В общем-то, Эндрю глубоко наплевать, если кто-то обломается сегодня, наткнувшись на закрытую лавку. В этом, очевидно, и заключается главный плюс работы на самого себя. Придут завтра, если так надо, а если и завтра будет влом открываться — то когда-нибудь ещё. Или когда-нибудь никогда. Или когда-нибудь не к нему; в конце концов, это не единственная лавка в округе, что барыжит всякой бесполезной хренью. Не хочет он сегодня иметь никаких дел со странными людьми, и что вы ему сделаете? Стекло-то с недавних пор у них установлено противоударное. С учётом таких ленивых социальных настроений всё, на что хватает Эндрю, — время от времени прикуривать очередную сигу, пока глаза его следят за бессмысленно пробегающей перед глазами инфой. Неинтересные объявления, написанные криворукими торгашами; унылые трансляции и несмешные видосы, снятые очередными недоинфлюэнсерами, которых через пару месяцев сеть проглотит и перемелет без остатка; бесконечные рассылки корпоративной и правительственной пропаганды, которая даже вуалироваться не пытается, в отличие от куда более изобретательного спама с душещипательными историями про то, как африканский принц — по совместительству твой дохренасколькоюродный кузен — почил и решил оставить всё наследство тебе, только надо сначала оплатить нотариуса, адвоката, кадастровую пошлину и хер-знает-что-ещё. Или пришлют какую-нибудь ссылку, а потом вместо скринсейвера — на тебе! — гейская порнуха. Впрочем, это так себе спам, не на того напали — последний раз Эндрю даже не спешил избавляться от вируса на радость всем посетителям. В итоге, если бы его сейчас спросили, что интересного он видел в сети, он бы не смог ответить ничего внятного — инфа никак не впитывается его расслабившимися мозговыми извилинами, он забывает об увиденном быстрее, чем переходит к следующей странице. Вторая известная истина с учётом закрытого магаза и того, что Кевин с Аароном умчали дальше бороздить свои ебучие астровалуны, — кроме него, в радиусе метров двадцати нет ни души. Так что ничего удивительного, что из-за анабиоза, в который он ушёл, оказавшись в столь долгожданном одиночестве, его чувствительность ко внешнему снизилась. Но не настолько, чтобы проигнорировать странный, крайне неуместный для его сольного нахождения в помещении звук падения чего-то ощутимо тяжелого прямо над головой. «Какого хуя?» — проносится в голове одновременно с тем, как напрягаются все мышцы в теле. Внешне Эндрю практически не меняет своего положения: одна рука замирает над трекпадом, в то время как пальцы второй, что до этого подпирала челюсть, моментально дотягиваются до кнопки блокировки звука на наушниках. Взгляд он переводит чуть повыше монитора, бессмысленно упираясь им в ничем не примечательные металлические сваи, но на самом деле даже не видит их в этот момент, потому что всем собой впитывает звуки и вибрации окружающего его пространства. Сигарета медленно перекатывается между губ; ноль внимания на то, как на собравшуюся складками толстовку на груди падает столбик пепла, тут же распадаясь крошечными сероватыми хлопьями. Слитным движением оттолкнувшись ногами от стены и одновременно ухватившись рукой за кромку стола, Эндрю в своём кресле на колёсиках разворачивается почти на 180° и пробегается взглядом по помещению — больше для галочки, подтверждая отсутствие котов. И можно было бы подумать, что эти два противных волосатых мешка с костями затеяли игры на втором этаже, но… Это, мягко говоря, физически невозможно. Во-первых, потому что, несмотря на весь похуизм к работе, он, как счастливый обладатель кошачьей братии, что появилась у них благодаря сердобольному по жизни Ники, сначала собравшего у них в стенах униженных и оскорблённых жизнью усатых, а потом слившегося с Эриком на десяток световых минут выращивать шестиногих овец, давно научен аккуратно относиться к тому, что и где можно оставлять открытым. Во-вторых, потому что его так называемая спальня, что располагается прямо над рабочим местом, состоит только из матраса и справиться с задачей прыгнуть куда-то там, чтобы затем упасть плашмя, осилил бы только человек-паук. (Хотя в целом вариант с мужиком в облегающем костюме из спандекса в его спальне звучит интересно. Но нереально, как ни крути.) В-третьих, апеллируя одновременно к двум пунктам выше, стоит заметить крайне важное обстоятельство: кошки туда просто-напросто не допущены и тусуются в другой части блока. В-четвёртых, слух Эндрю, как бы ни хотелось в этом признаваться, по-прежнему чрезвычайно чутко отзывается на то, как в спальне раздаются мягкие, крадущиеся шаги, которых там быть не должно. И, как в далёком прошлом, он и сейчас с точностью может определить, что принадлежать они могут только человеку. Правда, теперь, кто бы ни посмел вломиться к нему, его не ждёт ничего хорошего. Пожалуй, Эндрю даже любопытно узнать, как именно этому бесстрашному существу удалось попасть в почти что герметичное помещение. Так сказать, в качестве заметочки на будущее. Неужели можно втиснуться в вентиляционную шахту? Ладно-ладно, любопытен не только метод, самую малость Эндрю охота взглянуть на этого смертника. Словно вопреки этой идее, через пару секунд он уже стоит у нескольких рубильников (нет ничего более надёжного, чем физическое воплощение любых технологий!) и, прикрыв глаза и плотно зажав сигарету большим и указательным, отсчитывает одну глубокую затяжку. Под громкое шипение тлеющего табака и папиросной бумаги отчётливо слышно, как кто-то наверху тщетно дёргает дверную ручку. В этот момент Эндрю дёргает рубильник. Свет выключается сразу везде, но двери всё ещё блокированы, так как электрические сети у них как раз для таких ситуаций разведены, и Эндрю, придавив фильтр клыком и небрежно сунув руки в карманы, неторопливо доходит до задней комнаты и лестницы, довольно ярко воображая себе чужое напряжение. Ибо даже убогая неоновая иллюминация, надоедливо просачивающаяся извне, не спасёт пришельца наверху: Эндрю, почётный сыч штата, никогда не поднимает ставни. Без сети справиться с ними будет нереально. Да и с электричеством в принципе тоже — то ещё допотопное дерьмище. Хорошо, что лестница у них недавно была отремонтирована; после того, как Кевин пару месяцев назад лично пересчитал своей задницей количество ступеней, это было практически неизбежно. Так что у собственной спальни Эндрю оказывается в полнейшей уверенности, что ему удастся сделать из своего появления сюрприз. Приятный ли? Для кого как. Он прислушивается к происходящему по ту сторону дверного полотна в течение двух не самых глубоких затяжек, а потом медленно бычкует сигарету о подошву и подносит браслет к двери, дожидаясь слабого щелчка, сигнализирующего о разблокировке. В этот момент дверная ручка, даром что находится во власти его ладони, совершенно без его участия начинает медленно скользить вниз. Эндрю едва успевает схоронить окурок в кармане брюк, прежде чем дверь приоткрывается — настолько осторожно, что терпение его почти иссякает к моменту, когда можно должным образом поприветствовать незнакомца: — Заблудился? — и вместо рукопожатия зарядить кулаком прямиком в не успевший толком напрячься живот.

∞

— Ма, — начинает Натаниэль и тут же пугается громкости собственного голоса, которое эхом отражается от каменных стен, так что продолжает он почти шёпотом: — Мы заблудились? Его короткие детские ноги едва могут угнаться за спешащей матерью. На один её шаг ему приходится сделать три, и те — практически бегом. Натаниэль едва успевает крутить головой — он впервые находится в Храме, в подземной его части. Ему кажется, что они ходят кругами уже тысячу лет, и первое впечатление о месте, куда он так хотел попасть ещё совсем недавно, так себе. Всё здесь какое-то безжизненное и застывшее во времени. Узкий коридор с множеством стеклянных бликующих колонн, от которых исходит холод, несмотря на то, что на улице разгар лета, в сочетании с высокими потолками создаёт давящее ощущение. Натаниэль не сразу понимает, что некоторые колонны, мимо которых они проносятся, выглядят странно. Внутри, в сосудах, соединенных узкой горловиной, неспешно бегут, поблёскивая в скудном освещении, белые крупицы. Раньше у них дома тоже было много разных часов, в том числе — песочных, но после того, как одни из них разбились не без помощи детских шаловливых рук, их убрали подальше. Но даже так ни одни из них не были настолько большими — в такой громадине мог бы уместиться и сам Натаниэль, причём не единожды. И никогда до этого он не видел, чтобы песок бежал снизу вверх, время от времени завихряясь в разных местах. Разве на него не должно действовать притяжение, про которое рассказывают на уроках в школе? — Натаниэль! — шикает на него Мэри, и он понимает, что, раскрыв рот, застыл перед одной из колонн. Сглотнув и кинув прощальный взгляд на завораживающий его бег песка, Нат срывается с места и настигает мать, пытаясь ухватиться за мягкую ткань её юбки, но Мэри перехватывает его руку и крепко сжимает в своей ладони. Натаниэлю нравится это тёплое прикосновение — вопреки холоду Храма. — Мы сюда не на экскурсию пришли. Тебя ожидает Хранитель. Слово «Хранитель», которое так многозначительно выделяет интонацией его мама, не производит на маленького Натаниэля никакого впечатления, зато заставляет вспомнить о том, что его забрали в самый разгар игры в мяч, так что он считает нужным напомнить и ей об этом: — Вообще-то меня ждёт Каомхан и другие ребята, — крайне деловито сообщает Натаниэль, хотя, конечно, его пыхтение из-за скорости, с которой они пересекают здание, несколько портит впечатление. Может быть, по этой причине мама, когда они оказываются перед огромной деревянной дверью, пропускает мимо ушей высказанную претензию и, дёрнув его за руку, чтобы он стал перед ней, и присев на корточки, обхватывает руками чужие плечи: — Пообещай мне, что ты будешь делать всё, что потребуется. — А что потребуется? — насупившись и надув губы, интересуется Натаниэль. Он вовсе не хочет соглашаться на неизвестные условия. В прошлом году ребята взяли с него обещание, а потом… Больше он такой ошибки не совершит. Никакой Хранитель не застанет его врасплох! — Я не знаю, — к немалому удивлению Ната отвечает ему мама и, скользнув руками ниже по предплечью, крепко сжимает его ладони. — Просто пообещай, что будешь послушным. — Я не могу, — крайне разумно противится Натаниэль. Есть у него мыслишка, что иногда взрослые сами не понимают, какими глупыми могут быть. Ему хватило одной съеденной козявки, чтобы больше никогда не обещать того, о чём он не имеет понятия. Он вздыхает, покачивая головой, и уже хочет сказать об этом вслух, чтобы великодушно поделиться своей мудростью с глупой мамой, но не успевает. — Вы привели мальчика, — раздаётся над их головами. Натаниэль едва не ойкает, когда на секунду мама сжимает его пальцы слишком сильно. — Хранитель, — говорит она, поднявшись и тут же сгибаясь в низком поклоне, заставляя Ната с любопытством поднять взгляд.

∞

Когда пришелец снова поднимает свой взгляд на Эндрю, последний не может удержаться от усмешки: человечишка, испортивший ему долгожданное наслаждение одиночеством, совершенно не выглядит Великим и Ужасным. Нил Джостен — именно так, пусть и запинаясь, представляется этот задохлик получасом ранее на совершенно не подразумевавший такого ответа вопрос: «Ты себя кем возомнил?» Сейчас его присутствие на диване в гостиной пробуждает некое подобие разочарования: вот это вот несуразное н е ч т о заставляло сердце так заполошно биться? Тощий пацан, выглядевший как недокормленный подросток, скорее должен вызывать жалость — если только Эндрю вспомнит, что такая эмоция существует. Возможно, лет в четырнадцать можно было бы сойти с ума от эмоционального возбуждения, материализуйся в спальне данный экземпляр. В конце концов, каждый уважающий себя человек должен пройти через период влюблённостей сплошь в обмудков. А то, что нежданный гость таковым является, очевидно любому, кто научился читать хотя бы печатные буквы. Впрочем, не один Эндрю выглядит разочарованным их знакомством. В глазах Нила отчётливо плещутся недоверие, недоумение и ещё много разных недо–, щедро сдобренные аналогичной досадой. Не укрывается от его глаз и то, как Нил щурится и весь как-то съёживается, обхватывая живот и горбясь ещё больше, стоит Эндрю сделать пару шагов в его сторону. Для протокола: обычно крайне отрадно, когда люди достаточно наслышаны о его подвигах и не недооценивают его способности, полагаясь на стереотипные суждения, основанные на несколько непрезентабельном росте, но он вовсе не считает, что скромный тычок-приветствие был настолько болезненным, чтобы сейчас усердствовать, корча столь кислую мину. — Извиняться не буду, — Эндрю устраивается в самом дальнем от Нила кресле и, тут же сползая в нём и откидываясь на спинку, складывает руки на груди. Больше Эндрю никак способствовать коммуникации не готов; то, как неловко ёрзает Нил на диване и то и дело шныряет краем глаза по гостиной, доставляет ему странное наслаждение. Дом у них даже по современным меркам не самый стандартный. Скорее — музей, потому что кое-кто никогда не знает меры и тащит из командировок всё, что не приколочено. А в новых колониях не приколочено практически ничего — особенно когда у тебя смазливая рожа, исполинский рост, крутая пушка и полутораметровый гоблин под рукой, вышедший физией даже меньше, чем сам Эндрю. Что-нибудь из этого набора всегда срабатывает, бери не хочу. А Кевин — также известный под кодовым именем «Загребущие ручищи» — хочет всегда. Драматичная пауза затягивается минут на десять и в кои-то веки не смущает никого из присутствующих. За это время — не без удовольствия — можно в деталях рассмотреть свой юношеский краш в реальной жизни. Пожалуй, это первый человек, что способен составить конкуренцию Эндрю, который никогда не испытывает потребности вести разговоры, в отличие от всех остальных обитателей дома. В конце концов, куда более содержательными он находит язык тела и мимику. Особенно примечательным в этой тишине становится то, как Нил удостаивает своим вниманием всё, кроме самого Эндрю. Незаинтересованно мазнув взглядом по всем предметам особой гордости звёздной (в буквальном смысле) парочки, он последовательно останавливается на дверях, огромном окне, окошке вентиляции и даже декоративном круглом витраже под самым потолком. Довольно знаменательно: очевидно, варианта свалить, как пришёл, у задохлика нет. Это в целом было понятно изначально и очень даже соответствует общеизвестным фактам. — Ты, наверное, недавно здесь? — произносит Эндрю и старается звучать на отъебись, потому что первое в жизни поражение в игре «Кто заговорит первым?» бесит. Как бесит и то, что своей щадящей формулировкой он даёт прямую возможность тупо согласиться, чем, конечно, Нил и пользуется. — Можно и так сказать, — переведя на него сощуренный — но уже явно не от боли или её предвкушения — взгляд, осторожно отвечает Нил и наконец-то не сводит глаз с собеседника, будто ожидает нового, более въедливого и куда менее безопасного вопроса. Эндрю не большой любитель оправдывать чужие ожидания. Даже в такой странной ситуации как сейчас. Тем более в ней. Поэтому он не спрашивает больше ничего. Нил мрачнеет, когда Эндрю достаёт из кармана помятую пачку сигарет, но последнего внезапно осеняет: он елозит пальцами глубже, пока не натыкается на священный бычок, и решает докурить сначала его. Хватает, правда, на пару тяг — достаточно, чтобы понервировать бедняжку на диване. — Я бы на твоём месте в город не спешил. Доброта в нём сегодня не знает границ, но Нил, видимо, слишком тупой, чтобы оценить, раз спрашивает: — Почему это? Потому что будет жаль, если тебя вздёрнут на первом столбе, думает Эндрю. Хотя это даже не «если», а «когда». Хмыкнув себе под нос, он решает обойтись более дипломатичной версией: — Не любят у нас рыжих, Нил, мы же не ёбаная Ирландия, — и в ответ на полный недоумения взгляд приподнимает бровь: — Ну, раз уж домой ты всё равно не собираешься, работа нужна?

∞

— Но я не хочу работать, — беленится Натаниэль в ответ на слова матери и топает ногой, словно ему пять лет. Всё, чего ему реально хочется, — пинать мяч с утра и до самого отбоя. А когда вечером его очертания уже не различить в темноте, можно бегать наперегонки по утоптанной траве или играть в прятки на заброшенной лесозаготовке, куда вообще-то им запрещено ходить. В общем, его летняя рутина уже давно расписана действительно в а ж н ы м и делами. Нельзя просто так взять и впихнуть туда что-то ещё. Тем более если это — унылое не-пойми-что в Храме. Раньше ему действительно было интересно попасть в тайные лабиринты, о которых ходило множество легенд, увидеть папу за работой, почувствовать себя взрослым, оттого что ему наконец дали доступ к главной святыни их поселения. Но сейчас, когда ему в течение двух месяцев приходится ходить по этим коридорам по несколько раз в день, пребывание в Храме не кажется таким уж загадочным. На самом деле, ничего загадочного там нет вовсе. Сплошь холодные безликие коридоры, похожие друг на друга настолько, что Натаниэль уже несколько раз терялся; чопорные взрослые, которые терроризируют их занятиями и игнорируют любые вопросы или просьбы отлучиться туалет. Впрочем, последнее они игнорируют, только когда это исходит от Натаниэля, потому что он дважды сбегал под этим предлогом, а на третий, когда, как назло, ему действительно надо было отлучиться, никто уже, конечно, не поверил. Пожалуй, это единственный полезный урок, извлечённый из всего обучения. На все эти минусы находится лишь один плюс — Каомхана тоже затащили на эти занятия, так что мучатся они теперь вместе. А раз уж эта дылда — главный соперник Натаниэля во всём, то получается, будет как-то не очень — вот так вот взять и сдаться через несколько недель. Но даже так между ними есть важное отличие: Кема, похоже, реально интересуют все эти нравоучения про долг, ответственность, избранность, тесное переплетение с историей и так далее и тому подобное… Хотя не то чтобы это удивляло — Каомхан всегда проявлял непомерный интерес к этому предмету, а вот Натаниэль стабильно спал на соответствующих уроках, ибо нет ничего лучше красочной дичи, которая снится, пока учитель рассказывает про Помпеи, Трою или Спарту. Не сравнить с серой мутью, что продуцируют речи наставника в Храме. Правда, без своеобразной красочной дичи не обошлось и здесь — недавно его та-а-ак выпороли, когда он всхрапнул прямо на занятии (и если честно, сам произведенного звука испугался и оттого проснулся), что икры были в багровых разводах ещё неделю. А на спине спать не мог и того дольше — отец добавил «красок» тем же вечером. Неизвестно, чтó было болезненнее — сотня ударов тонким прутиком по ногам, размашистые шлепки пятернёй по поясницу или комментарий, который сопроводил последнее. «Ты бесполезен». Никогда раньше родители не поднимали на Натаниэля руку, и это неприятное изменение в голове теперь неразрывно связано с Храмом, отчего тот совсем потерял своё былое очарование. Если бы Мастер сказал Хранителю, что он не годен, как — Натаниэль слышал собственными ушами — про нескольких других детей, ничего бы этого не случилось. Хотя, наверное, тогда папа бы и вовсе перестал любить его. Не надо быть гением, чтобы понять, что миссия, к которой готовят его, Каомхана и ещё двух мальчиков, для отца представляется единственно важным занятием для сына. Честью рода. Наследием крови. И до сегодняшнего дня желание больше не огорчать папу и маму было чуть ли не главной причиной, почему Нат всё ещё встаёт в шесть утра, чтобы отправиться на утреннюю медитацию, которая предваряет все занятия. Но даже мотивация переплюнуть Каомхана и порадовать родителей не может перевесить, когда сообщают средь бела дня, что в свой обычный класс они больше не вернутся. Не сказать, что школа — любимое место на планете для такого неусидчивого ребёнка, как Натаниэль, но… Разве взрослые не твердят, как важно образование? Разве в этой жизни можно как-то устроиться, не имея за спиной даже половины средней школы? А как же их спортивная команда? Да они же без Натаниэля и Кема не выиграют ни одного грядущего состязания! Мастер преподнёс это известие как очередное откровение. «Вы четверо успешно завершили первый этап и были отобраны для дальнейшей работы с самой тонкой материей на свете, подвластной лишь единицам. Вам предстоит долгий путь не только вперёд, но и назад». Натаниэль, стоя перед матерью, едва не теряет весь свой разгневанный вид, когда вспоминает глупую улыбку Каомхана, с которой тот слушал излияния наставника. Вот же тщеславный заучка! Вообще-то, если так посудить, только Натаниэль и недоволен сложившейся ситуацией. Даже на лицах заносчивого Рихарда и кроткого Иоанна было некое подобие благостного выражения, стоило им услышать про некий пройденный отбор. Может быть, им известно что-то ещё, помимо пространных мутных формулировок, которыми их ежедневно пичкают на занятиях в Храме?

∞

Смутная мысль, что Эндрю известно гораздо больше, чем он показывает (если допустить, что его невыразительное лицо вообще может передавать хоть какую-то эмоцию, кроме смертной скуки и пренебрежения), всё же появляется у Натаниэля, но зависает на долю секунды, чтобы следом сдаться под напором другой — куда более реальной. Звучит она следующим образом: Эндрю — юродивый и у него не все дома. Какой нормальный человек даже не поинтересуется, как Натаниэль попал в закрытое со всех сторон помещение? В последнем факте уверенность абсолютная — пока ему не дали под дых, Нат исползал там каждый уголок, с каждой секундой убеждаясь, что выбраться своими силами не получится. Вот уж была бы жестокая ирония от Вселенной — в ответ на сформулированный запрос, на миг подарив надежду, запереть его в новой клетке! Ткнуть его носом в очередное: слишком рано верить, что в его руках — ключ к собственной свободе, и вынудить раз за разом биться о стальные прутья. Но клетка, как оказалось, прекрасно открывалась — в оглушительной тишине Натаниэль услышал глухой щелчок от двери, когда готов был запаниковать. А потом из него буквально выбили весь дух. И всё же, возвращаясь к теме нового покровителя, которого он знает, дай бог, минут десять, Нат не может не думать, что тот — самый странный человек, которого ему доводилось встречать. И это не очень хорошо: у странных людей обычно бывают крайне странные цели — если жизнь Ната чему-то и научила, то вот она — главная истина его несчастного существования. Всем всегда требовалось от него что-то, но что может быть нужно Эндрю, если у Ната больше ничего нет. Да и что Эндрю может знать о нём? Ничего. Или?.. — Ну, раз уж домой ты всё равно не собираешься, работа нужна? Натаниэль отводит взгляд почти сразу, как слышит это отравляющее всё внутри предложение. «Что и требовалось доказать», — Нат бормочет это почти вслух. Значит, Эндрю всё-таки в курсе? Потому ничего не спросил, а глупый Нат решил, что тот несколько блаженный. Так сколько же известно Эндрю о том, чем раньше они профессионально занимались в Храме? Он думает, как объяснить, что услуги, на которые прежде рассчитывали вышестоящие, он больше оказывать не планирует. Да и попросту не сможет. Как долго будут измываться над ним, чтобы подтвердить, что он больше ни на что не годен? Нат уверен, что готов вытерпеть многое, но всё равно инстинктивно сжимается, когда Эндрю снова поднимается на ноги, но почему-то идёт не к тахте, а в противоложную сторону — к стеклянному буфету. Перед глазами на секунду встаёт похожий шкаф. Внутри дожидаются своего часа кожаные плети и древесные розги — Мастера. С въевшимися следами крови — Натаниэля. Внутри тут же всё напрягается. Словно внутри проступает каждая прожилка, что, натянувшись струной, дрожит и ожидает приказа, чуть замедляя бег крови — его благословение и проклятье одновременно. Каждый шрам на его теле, как и всякий раз до этого, вспыхивает огнём. Ожоги, которые никогда не заживают и только притворяются безжизненными бледными пятнами, тлеют под кожей сотней маленьких углей. Они всегда готовы запылать вновь, когда воздух со свистом рассекает кнут, чтобы обжигающим поцелуем опуститься на спину, облизывая множеством языков до самой груди, заставляя кожу лопаться и краснеть россыпью порезов. Шрамы Натаниэля — не память, но двери, раскрывающиеся навстречу прошлому. Напряжение становится почти ощутимым, плотным и густым — как туман, выступающий над согревшейся за день рекой холодным вечером. Оно обволакивает изнутри, отравляет мышцы и подтачивает кости — делает неповоротливым; давит на виски — всё вокруг мутнеет; давит на грудь — и дыхание превращается в короткие рывки, неспособные напитать лёгкие кислородом. Кажется, что прошлое снова ждёт впереди, как капкан, искусно расставленный им самим. Нат знает, что ничего из этого теперь невозможно. Это лишь воспоминания, фантомная боль, но тело всё равно послушно превращается в сосуд для отчаяния, страха и подчинения. Он почти видит мелькающие вокруг него тени, слышит шипение за спиной, оседающее холодной испариной на шейных позвонках, и тихое щёлканье зубов. Страшное, ласковое, родное. Клик-клак, тик-так. Одна из теней устремляется к нему, руки приходят в движение на автомате. — Эй, ты меня слушаешь вообще? — приходится проморгаться, чтобы вернуться в реальность; в руках — небольшой мяч, который непонятно как там оказался. Но, вскинув голову, Нат по уставившемуся на него раздражённому Эндрю понимает, что тот его и кинул. Тяжёлый, приятный на ощупь предмет идеальной формы окончательно приводит в чувство, заставляет вдохнуть и отогнать видения от себя. — Я говорю, — с нажимом произносит Эндрю, окончательно перетягивая на себя внимание, — мне нужен кладовщик. — Кладовщик? — Нат чувствует себя бестолковым, когда буква за буквой повторяет за Эндрю. «Кладовщик» не похоже ни на что, из того, как его называли раньше. Неверяще он бьёт мячом себе в грудь: — Я? — Нет, я, — раздражённо отзывается Эндрю, не отводя пристальный взгляд, и добавляет себе под нос: — Умом ты, видимо, не блещешь, но… — Нет, я могу, — воодушевляется Нат, а потом прочищает горло и важно добавляет, чтобы стало понятно, что он вовсе не глупый: — Я отлично ищу клады! Судя по странному звуку, который издаёт Эндрю, больше всего напоминающему хрюканье, цель достигнуть не получается.

⁑

Цель у Эндрю проще не придумаешь. Он уже давно не ведётся на общественное мнение и постулаты, которые кто-то пытается ему навязать. Особенно когда навязывание единственно верной правды происходит так истерично. Он, конечно, и сам категоричный дохуя, но это другое, понятно? В общем, в этой ситуации, ему куда интереснее — понаблюдать и сделать собственные выводы. Именно по этой причине Нила решено оставить под рукой; в конце концов, когда ещё выпадет такой шанс? Пока Аарон и Кевин шарахаются не пойми где, а Ники с Эриком навещают родственников последнего, почему бы и да? Это же не на постоянку, ему просто скучно. Тут и речи не идёт о каком-то спасении, что за бред? Какое такое спасение, если выбора особо нет — если отпустить задохлика на улицу, его загребёт первый же патруль, и тогда можно попрощаться с планом насладиться этой головоломкой сполна. И то, что Эндрю пуляет в Нила коллекционным бейсбольным мячом с автографом, случается потому, что в этот момент он представляет себе рожу Кевина. Кевина, который запрещает прикасаться к мячу даже самому себе и хранит его в специальном боксе с особенным температурным режимом. Вот это была бы реальная потеха! И никак этот бросок не связан с тем, что у тощего чудилы чуть не приключается полноценная паническая атака, стоит упомянуть волшебное слово «работа». Тут, кстати, Эндрю солидарен — сегодня пахать и ему не особо в кайф. Поэтому он с радостью спихнёт часть своих обязанностей на Нила и не без садистского удовольствия поржёт над тем, как тот будет привыкать к новой должности.

∞

— Это же какой-то садизм, — шепчет Мэри, держа своего истерзанного ребёнка на руках. Натаниэль всё ещё не пришёл в себя, хотя ей сказали, что он должен оклематься спустя пару часов. Всё это время она держит его в объятьях, словно это способно помочь ему быстрее справиться с последствиями первой телесной сессии. — Это его предназначение, — совершенно без эмоций парирует Натан и уверенно игнорирует обращённый на него скептический взгляд Мэри. — Это то, для чего он родился. Прекрати распускать сопли. — Ты говорил, — её голос звенит от сдерживаемых слёз, — что они пробудят в нём силу. Как они собираются сделать это, если он даже на ногах стоять не может? — Не драматизируй. Все проходят через это, такова цена, и мы давно решили, что заплатим её. Дороги назад уже нет. Натан даже не пытается сделать вид, что сочувствует боли их сына. Он не чувствует боль своей жены, которая получила сегодня завёрнутое в белую простынь тело собственного ребёнка — бледного настолько, что тот сливался с этим чёртовым саваном. — Ты никогда и не думал говорить им нет, — осознаёт вдруг с кристальной ясностью Мэри, глядя в льдистые бессовестные глаза мужа. Могла ли она подумать, когда выходила за него замуж, что всё будет так? Возможно, в глубине души она всегда знала, через что придётся пройти ребёнку, зачатому в Ордене, и всё равно позволила себе родить. Своим эгоистичным желанием стать матерью она обрекла Абрама на бесконечные страдания. В прошлом, настоящем и будущем. — Зачем? — лёгко пожимает плечами Натан и одаряет её снисходительным взглядом сверху вниз, прежде чем выйти за дверь: — Не будь такой дурой, Мэри. — Ма-ам? — Абрам, малыш, я так виновата перед тобой, — едва слышно шепчет Мэри перед тем, как дать волю слезам. — Не плачь, ма-а, со мной… всё… в порядке. На бледных, обескровленных губах Натаниэля расцветает слабое подобие улыбки. Мэри плачет ещё сильнее, когда видит, как этот глупый ребёнок пытается утешить неосмотрительную мать и совсем не понимает, какая ужасная судьба ему уготована просто по факту рождения в Ордене.

∞

Натаниэль весь обмирает от ужаса, когда видит своего отца прямо перед собой. Он обхватывает себя руками в попытке защититься и, краем глаза замечая, как «отец» повторяет все эти жесты за ним, осознаёт, что перед ним вовсе не Натан. Всего лишь зеркало, понимает Натаниэль. Чёртово зеркало, которое вот так — без подготовки и прелюдий — бросает ему в перекошенное от увиденного лицо то, насколько они похожи. Сколько лет, десятилетий, веков он прочувствовал на своей шкуре с тех пор, когда последний раз смотрел на себя? Кажется, это было ещё в далёком детстве — тогда волосы были короче и значительно светлее, а может, его собственная память пытается солгать ему, успокоить тем фактом, что он не всегда так явственно напоминал отца. Было ли в нём что-то от Мэри? От его смелой матери, которая отдала свою жизнь ради того, чтобы Натаниэль смог сейчас стоять в ванной гостевой спальни, куда его привёл Эндрю со словами: «Это типа твоя спальня теперь». Словно прознав, что о нём думают, последний материализуется за спиной Натаниэля и едко хмыкает, перехватывая чужой взгляд в отражении: — Потом полюбуешься, — и машет большим пальцем себе за спину, — тебя там постельное бельё ждёт. И я бы на твоём месте не заставлял его ждать, пододеяльник бывает той ещё мстительной сукой.

⁑

Естественно, по всем законам подлости, с постельным бельём ебётся сам Эндрю. С его стороны было амбициозно считать, что Нил будет небесполезной единицей в быту. Этот неумеха едва не оказывается задушенным простыней, пока крутит её так и эдак, чтобы понять, какая сторона длиннее. Этой клоунады достаточно, чтобы Эндрю сжалился и, отпихнув Нила выразительным «ой, всё, иди отсюда, а, взрослые сами разберутся», отправился в неравный бой с сукой-пододеяльником сам. Дальше их ожидает не менее ожесточённая схватка с душевой кабинкой — Эндрю до этого даже не задумывался, что вещь, придуманная людьми для удобства других людей, может показаться настолько технически сложной для отдельного взятого задохлика, явно пропустившего несколько страниц эволюции инженерной мысли. В итоге Эндрю, вымокший насквозь, пусть и с очень большим сомнением, но всё же оставляет Нила наедине с чудом техники, возможно, совершенно тщетно надеясь, что тот не превратится в обваренную кипятком уродливую картошку. Или не сляжет с пневмонией. Перед этим, правда, приходится принести ещё одну простынь и занавесить несчастное зеркало — Нил совершенно не может воспринимать ценные указания, стоит взгляду зацепиться за собственное отражение. Эндрю его совсем не осуждает — если бы он выглядел так, он бы, может, тоже тратил изрядное время на самосозерцание. Кажется, именно с этой мыслью он и засыпает в конце этого странного и чересчур долгого дня.

⁑

Натаниэль совершенно бессовестно тратит целые дни напролёт на то, чтобы донимать Эндрю относительно того, что их окружает. Просто потому, что может себе позволить так бездумно тратить минуты и часы, принадлежащие только ему. Тем более что это действительно наилучший шанс освоиться в новой реальности. Главное не думать, как дорого ему обойдётся эта передышка и чем именно придётся платить. Первым знанием становится, что если слишком долго принимать душ, то горячая вода имеет свойство заканчиваться. Натаниэль прежде не знал, что гигиенические процедуры могут вызывать такие странные чувства, почти что трепет. Раньше он всегда воспринимал это как часть рутины, действие, совершаемое на автомате и имеющее целью, прежде всего, оздоровление — после любой служебной задачи следовало как можно быстрее попасть в санчасть, чтобы омыться и осуществить перевязку. Сейчас же, когда никто не поторапливает с заживлением ран, Натаниэль открывает для себя следующее: стоять под окутывающим нежным теплом потоком, когда кожу не саднит, а вода не окрашивается в светло-розовый цвет, — это… что-то приятное, а не просто необходимое. Особенно если пользоваться всеми этими хорошо пахнущими штуками для мытья, которые ему всучил Эндрю, пробубнив что-то непонятное. Именно это осознание следует обвинить в том, что одно из их совместных утр начинается с очень грубой отповеди. Сказать, что Натаниэль пугается, тут же вспоминая, как ругался Натан, а потом переходил к рукоприкладству, — ничего не сказать. Он впервые слышит, как Эндрю повышает голос и клянёт не просто что-то абстрактное, а именно его: называет глупым и идиотом. Нат уже готовится получать пощёчины, но физическое наказание здесь выходит более изощрённым: ему в руки пихают кружку с горячим и ужасно приторным напитком, от которого моментально сводит зубы. Признаться, неизвестно, что хуже — получить пару оплеух, о которой забудешь через пару минут, или выпить целую кружку этой сладкой бодяги, от одного воспоминания о которой может передёргивать ещё несколько часов. В какой-то из дней Натаниэль решается спросить про интересующие его маленькие изображения с людьми в помещении, где они разогревают еду (микроволнительная печь — это волшебное изобретение), и Эндрю, недовольно скуксившись, сразу отмахивается, что это не его рук дело — во всём винить надо его кузена Ники, который назло Эндрю (sic!) обклеил створки шкафов картинками самого разного содержания. — Это твой брат? — тыкнув пальцем в одну из картинок, интересуется Натаниэль. — Это я, гений, — ухмыляется Эндрю и растягивает губы в улыбке, показывая то на себя, то на фото, мол, «найди хоть пять отличий», и наверняка называя Ната про себя идиотом. Пусть там и изображён очень похожий на Эндрю юноша, но всё же что-то подсказывает, что это другой человек. Можно сказать, Натаниэль… так чувствует? Кажется, его сомнение отражается на лице, потому что Эндрю прекращает паясничать и, цокнув языком, одаривает его раздражённым: — Этого тупого урода зовут Аарон. Нат не понимает, шутка это или нет.

⁑

— Я не тупой, я же разобрался, как работает твой холодрыльник! — огрызается Нил, щёлкая сканером и раз за разом получая недовольный би-бип от системы. Эндрю практически в восторге. Пожалуй, это первая сильная эмоция от задохлика, если не считать, как тот замирает, словно глупый пугливый кроль, от резких движений (Эндрю скоро балериной станет, ей-богу), и парочки панических атак по поводу и без. Ладно, скорее всего, поводы есть всегда, просто выяснить их ещё предстоит. Забавен и тот факт, что даже так Нил в этот момент злится исключительно на самого себя, ему и в голову не приходить нагрубить Эндрю. Возможно, им ещё рано переходить от «открыть дверцу холодильника, взять еду, закрыть дверцу» к более сложным задачам. То, как Нил считал «добычу еды» (он так и говорил — «пришло время добывать еду» и линял на кухню) немыслимым в своей сложности техзаданием и искренне гордился тем, что освоил это дело в совершенстве, — это вообще отдельная хохма. Но потом он научился справляться с микроволновкой и делает это теперь так ловко, словно родился с ней в руках. Так что Эндрю, поверив в себя и него, уже третий час пытается донести до неблагодарного слушателя, как пользоваться сканером для учёта товара. Попутно Эндрю не отказывает себе в том, чтобы травить байки по поводу товаров. Глупый задохлик, толком жизни не видевший, не то что другие колонии, верит и про рассказ о кубе, который может угадывать мысли, как и жители планеты, на которой его нашли, и про проклятую губную гармошку, принадлежавшую коррехидору из Нью-Мехико, а теперь высосавшую из него всю жизнь, и прочей чуши, которой Эндрю себя развлекает. У них, разумеется, есть странненькие товары на любителя, подобранные за тысячи километров отсюда, но всё же должен быть предел идиотизму и человеческой вере во всякое сверхъестественное говнище? В общем, дело пока что выглядит глухо, прямо как магазин, который закрыт уже неделю — Эндрю положил на работу огромный болт и отключил даже сайт, поставив заглушку «ведутся технические работы». Ему похер, поверит ли в это кто-либо вообще, у него, знаете ли, есть и дела поинтереснее, а с голоду они точно не подохнут. Тем более что Нил теперь умеет добывать еду. Конечно, Аарон будет нудеть, когда если кто-нибудь ему об этом расскажет, но ведь то, о чём он не узнает, ему не повредит — так вроде говорят?

∞

Истязания вредят только телу, но закаляют дух. — Мне боль…но, — тихо роняет Натаниэль и зажимает зубами нижнюю губу, сощурившись и выдыхая через нос. Мастер говорит, что это не только обязательная часть подготовки к службе, но и самая важная. Если он не хочет подвести отца, который видит в нём своего наследника, если он не хочет беспокоить мать, которая переживает за него, он обязан отнестись к этому этапу со всей серьёзностью и не сойти с намеченного пути, какие бы сложности ему ни встретились. Пощипывающие кожу укусы гибкого прута в искусных руках Мастера. Яркий очаг боли вспыхивает буквально на секунду, чтобы затем распространиться по всей коже, расползтись глухим нытьём, отзываясь гулким эхом при последующих взрывах. Натаниэль знает, что надо позволить пройти боли насквозь. Он дышит специальным образом — так, чтобы усилить ощущения: задерживает дыхание перед ударом, судорожно втягивая воздух вместе с болью во время удара и выпуская его из лёгких, стоит пруту отлепиться от кожи с едва заметным чавканьем — должно быть, кожа уже лопнула. Сегодня Натаниэль сдерживается и не плачет. Не к месту и думать о постороннем, надо сконцентрироваться только на боли. Не допустить онемения органов чувств — позволить боли вытеснить его сознание, стать единоправной властительницей его тела, чувств и разума. Им с самого начала объяснили, что плакать и отводить мысли нельзя, это снижает нагрузку на нервную систему и дух, делая боль более терпимой, а значит — бесполезной. Ведь никому не нравится причинять боль специально, правда? Если он не сосредоточится, то будет мучить вынужденного увеличить болевую нагрузку Мастера. Он больше не хочет мучить никого. — Так и должно быть, Натаниэль. Темпус сангвинем амат, — назидательно шелестит наставник и повторяет, словно кто-то в Храме не знает, как переводится девиз и их главный принцип тренировок: — Время любит кровь. Боль — твой главный союзник. Чем быстрее ты научишься отдаваться ей, тем лучше. Даже в перерыве между сессиями Мастер и ученик продолжают оставаться рядом. В такие моменты им обоим не дозволено покидать помещение и терять из поля зрения друг друга, хотя не факт, что для наставника инструкция звучит именно так — положение в иерархии Ордена у них чересчур разное. В будущем всем послушникам предстоит стать инструментом в руках тех, кто ведает и понимает. И хотя может показаться, что раздавать удары гораздо проще, чем терпеть их, это не так. Просто поверхностное суждение обывателей, кто никогда не занимал второй роли. Карающая длань, секущая без колебаний и противоречий, без ненужной стыдливости истязающая ради общего блага, — вот кем должен быть наставник для своего ученика. На этой неделе Натаниэль усвоил этот урок вне очереди. Каомхан, целеустремлённый и одержимый своим предназначением Кем, стремящийся всегда и везде требовать максимум от себя и других, ворвался к нему после отбоя и вручил недлинную плеть, потребовав отхлестать его. Не сделав и десяти взмахов, Натаниэль и сам упал на колени. Видеть, как впивался металлический наконечник плети в ещё не зажившие, бугристо вспухшие раны от масштабной воскресной порки, было выше его сил. Слышать, как тяжело выдыхает от каждого удара, исполненного его рукой, Каомхан, стоически требуя продолжать, терзало его уши хуже дьявольского вопля. Чувствовать, как плеть делит воздух комнаты пополам, заставляя колыхаться пламя свечей в нише над кушеткой, заставило его руки задрожать и беспомощно позволить гладкой плети выскользнуть из пальцев. Натаниэль мог сколь угодно долго терпеть истязания над самим собой, пытаясь познать скрытое от глаз, но оказался совершенно неспособным причинить священную боль своему другу. В ту ночь, заново перевязав и выпроводив соратника, Натаниэль так и не смог заснуть — не от саднящих собственных ран, а от гнетущего чувства внутри, словно он совершил что-то ужасное. Так и вышло — их самовольное попрание принятых норм и законов не укрылось от Мастера. На следующее утро Каомхан не смог встать с кровати: раны, которые потревожила глупая, неопытная рука, загноились, началась лихорадка. Натаниэль уже готов был принять, что каждому из них следовало делать то, что до́лжно, что предначертано судьбой, но случилось так, что именно их внеклассное занятие заставляет Кема следующим же вечером совершить первый прыжок, опередив их всех. Похоже, капелька инициативы способна менять ход вещей.

⁑

Холодная капля пота скользит по спине, когда пальцы наконец обхватывают дверную ручку. — Отец, — опустив глаза, оповещает Натаниэль о своём появлении. В Храме ему запрещают напрямую обращаться к старейшинам Ордена, кажется, эта привычка настолько въелась в него, что дома он тоже больше не может смотреть на отца. А может, это и не из-за привычки вовсе, а из-за того, как он относится к его матери. Натаниэль почти не бывает дома, но в те редкие дни, когда ему дозволено увидеться с родителями и остаться ночевать в своей детской комнате, он нередко засыпает под разговоры на повышенных тонах, что постепенно перерастают в драки. Или лучше сказать — избиение. Пару раз он пытался помочь матери, но вскоре выяснилось, что его помощь только вредит ей. Отец распалялся ещё больше. После приходилось перевязывать не только себя, но ещё и маму, испытывая при этом глубокое чувство вины. Наверное, поэтому теперь так страшно поднять глаза на отца. Даже когда тот долгое время молчит, и Натаниэль слышит лишь своё взволнованное дыхание, он всё равно не решается смотреть куда-то, кроме крохотной тёмной точки на паркете отцовского кабинета. — Я слышал, что один из обучающихся совершил свой первый прыжок. Это так? — Да, отец, — глаза по десятому кругу обрисовывают швы между дощечками. — Получается, мы можем отметить это событие? — по тяжёлому чужому тону Натаниэль понимает: отцу прекрасно известно, что это был Каомхан, а не он. — Это не я, — словно оправдываясь за совершённое злодеяние, признаётся он. Жаль, что это худшая реплика в текущем контексте. Взгляд скачет, пока Нат прислушивается к чужой реакции: крохотный скол на ножке стола; дрогнувшая тень от кресла, в котором сидит отец; чудом приткнувшийся в щель между стеной и книжным стеллажом невесомый клубок пыли. Он жаждет стать этой пылью и забиться туда, откуда его не смогут достать, когда слышит скупое: — И снова ты расстраиваешь меня, Младший. — Простите, отец. — Время простит, — равнодушно роняет тот. — А теперь, будь добр, позови свою мать. Впервые за эти несколько минут Натаниэль вскидывает взгляд на отца. И то, что он видит, не сулит ничего хорошего.

∞

Нет ничего хорошего в том, что Эндрю решает посмотреть, как Нил собирается проводить инвентаризацию всякого хлама, который Аарон и Кевин притараканили из последней экспедиции. Во-первых, потому что потом ему всё равно придётся всё переделать. Нил пока не тянет звание лучшего работника месяца, хотя очень старается. Жаль только, что от стараний до реального результата как до Сатурна пешком. Возможно, в их конкретном случае даже чуточку больше. Во-вторых, потому что смотреть на то, как Нил елозит на стуле, весь такой воодушевлённый, хотя и нихера не разбирающийся в реликвиях, но пытающийся не подавать виду, это какая-то изощрённая пытка над самим собой. В-третьих, то, как Нил закусывает в раздумьях губу, чтобы вот-вот выдать какую-нибудь чушь, — это уже просто из разряда ультранасилия. Если Эндрю и испытывает порой надежду, что непрекращающийся праздник Нилова идиотизма охладит его пыл, то в такие моменты она помирает последней — просто потому что Эндрю почётный «дед инсайд» с того самого момента, как вылез из материнской утробы, отпихнув глупого Аарона в сторонку. — Скажи, Эндрю, это кварц или оливин? Пф, и двух секунд не прошло. Как предсказуемо. — Хуярц, — лениво выдаёт Эндрю, Нил важно кивает и отворачивается обратно. Каждый продолжается заниматься делом. Один работает, другой надзирает. Один потягивается, другой помирает. Спустя пару минут принтер этикеток выплёвывает бумажонку с нужными выходными данными, Нил клеит её на прозрачную коробку, в которую кладёт камень, и уходит на склад. Эндрю наконец-то может перевести дыхание.

⁑

Во время работы Натаниэль чувствует себя так, словно у него открывается второе дыхание. Дело, которым ему приходится заниматься, мало напоминает поиск кладов, про которые он подумал сначала (должно быть, Эндрю тогда впервые обозвал его идиотом мысленно, а может, это произошло и того раньше). Впрочем, жаловаться не на что — его радует само ощущение, что теперь снова есть доступ к чему-то большему, чем он сам. Как будто опять можно познавать мир, к которому мало кто имеет доступ. Эндрю на пальцах объяснил ему, что в результате определённых событий было принято уделять больше внимания развитию космических программ. Натаниэль слушал с открытым ртом и не мог поверить, что обычные люди не боятся летать в эту чёрную безвоздушную штуку у них над головой — по крайней мере, как он понял, брат Эндрю Аарон и его напарник Кевин занимаются этим постоянно. И они вроде нормальные. К такому выводу он приходит, основательно пораскинув собственными мозгами, потому что если послушать Эндрю — то Аарон полный остолоп (в рассказе было использовано другое слово, но Нат не понял и перевёл его для себя как-то так), которому нужен постоянный присмотр, а Кевин — помешанный на истории проныра (это можно считать за синоним для «задрота»?), который втёрся в доверие к его брату, а «тот и рад прогнуться». Но Натаниэля таким не проведёшь. С тех пор, как ему под пристальным руководством приходится осваивать всякие одевайсы, он раз за разом замечает следующее: от Эндрю тяжело нейтрального-то слова дождаться, не то что положительного, но по всему выходит, что это такой стиль общения. Чем больше в разговоре о ком-то мелькает ругательств и крепких слов, тем очевиднее становится попытка скрыть симпатию к этому человеку. И если судить по тому, скольких нелестных слов удостаиваются в свой адрес Аарон и Ники, они, должно быть, очень важные люди для Эндрю, как бы последний ни пытался это завуалировать. — А я вот единственный сын, — не успев притормозить себя, как-то посреди рабочего дня прерывает их привычное безмолвие Натаниэль. В конце концов, Эндрю прямо или косвенно поделился с ним много чем; наверное, пришла его очередь рассказать что-либо о себе. Что-то безопасное. — Зн… — запинается Эндрю, чуть не выронив свою вонючку, видимо, застигнутый врасплох тем, что Натаниэль инициировал беседу, не касающуюся привычных тем. Он прокашливается, зажимает сигарету между пальцами, а потом оскаливается: — Значит, тебе повезло, Нил. Натаниэль на секунду задумывается об этих словах. Если бы в их семье были ещё дети, наверняка все бы они рано или поздно начали своё обучение в Ордене. Такого и врагу-то не пожелаешь, не то что своим братьям и сёстрам. — Да, ты прав. Лишь увидев вскинутую почти что бесцветную бровь — единственное свидетельство негодования на чужом лице, — Натаниэль смекает, как это могло прозвучать. Всё-таки Эндрю забавный в своей непоследовательности. Ну либо он считает, что обладает уникальным правом говорить гадости про свою семью. — Мою семью нельзя назвать образцовой. — Все образцовые семьи на поверку оказываются той ещё гнилью. Натаниэль кивает — не то чтобы он знал много семей, но тех, что можно подогнать под термин «идеальная», он действительно не назовёт ни одной. — Мой отец был жестоким человеком, — снова без спросу выпадает из его рта. — И к тому же жадным до власти. Худшее сочетание. — Был, — полувопросительно повторяет за ним Эндрю, как будто не обращая внимания на прозвучавшие эпитеты. — Надеюсь, он умер мучительной смертью. — Надеюсь, что так, — без каких-либо угрызений совести впервые озвучивает свою самую сладкую надежду Натаниэль. Если он правильно считает каждую ночь перед сном, даже с самыми передовыми медицинскими разработками Натан Веснински не смог бы дожить до этого времени. Занятно, что первая за долгое время осознанная улыбка появляется на лице Натаниэля в результате столь странного обмена репликами. Он невольно притрагивается пальцами к губам, прощупывая кончиками напряжение на щеках. Настолько же давно он не видел ничьей улыбки в ответ, что замирает, не отводя взгляда с Эндрю. Единственная, которую он помнит. Улыбка, что выжжена на обратной стороне его усталых век. Улыбка матери прямо перед её смертью. Она верила, что он сможет выбраться, и вот он здесь — ценой её жизни. Ценой их совместной боли от этой потери, многократно усиленной и отражённой друг в друге, словно в мириаде зеркал, расставленных друг против друга. Уголки губ Эндрю слегка приподнимаются, неуверенно замирая на пару секунд, прежде чем вернуться в обычное состояние. Эндрю — странный, и, наверное, с Натаниэлем что-то не так, раз он решает, что эта странность его не пугает.

∞

Первый прыжок случается так неожиданно, что Натаниэль пугается до смерти. Вот он стоит коленями на остроугольных, вручную выточенных для их сессий камешках. Достаточно мелких, чтобы их не заметил глаз при ходьбе, но достаточно больших, чтобы болюче впиваться в и без того истерзанную, кровоточащую кожу. Как вдруг — ощущение разрыва. Но не пространства вокруг, нет. Сам воздух, сама ткань восприятия становится мягкой, податливой, как если бы его голову окунули в толщу воды, но вода эта наполнена светом, шёпотом и шёлковой болью из прежней реальности. Слух ломается. Звуки то ускоряются, то замедляются. Складываются в странные аккорды, словно кто-то начисто лишённый музыкального слуха долбит по всем клавишам храмового органа — визгливые высокие ноты перемежаются с гудящими низкими интервалами. Не снаружи, а прямо внутри черепа. Появляется необходимость за что-то ухватиться. Сквозь его пальцы льётся вода и бежит песок, не задерживаясь там ни секунды. Руки тщетно хватаются за воздух — тело ищет точку опоры, чтобы не расползтись от силы импульса. Это пугает и завораживает одновременно: нет стержня, нет точки, от которой можно оттолкнуться, есть только поток, в который его наконец-то впустили. Его тянет, его сжимает, тело больше не принадлежит обычной гравитации. Внутри разрастается всепоглощающая пустота, словно Натаниэля потрошат заживо. Словно всё, что было внутри него, теперь стало внешним. И только сердце остаётся на месте: барабанит, как сумасшедшее, и этот барабан — напоминание, что он всё ещё жив, что всё это происходит на самом деле. Веки тяжелеют, будто их оттягивают вниз, и в этот момент начинается рвущая боль за глазами, словно кто-то пытается протянуть невидимые нити прямо через зрачки. И вот, собравшись с духом и прищурив глаза, Натаниэль через дрожащие веки улавливает куски чужих движений, мелькание теней, ускользающие, размывающиеся силуэты незнакомых предметов. Температура меняется — в одном месте жар, в другом покалывание льда, бесцеремонно и одновременно. От калейдоскопа чувств и ощущений кружится голова, наполняясь тошнотворным ощущением, что мозг слишком мал, чтобы воспринимать происходящее, чтобы вместить то, что в него вливают. Хаос — вот как он может описать свои видения сначала. Но потом очертания в этой мешанине становятся более резкими, как будто само его зрение делается острее. Натаниэль смотрит сцены из прошлого, словно став памятью пространства, которому он принадлежал ранее. События разворачиваются не линейно, а слоями: он видит, как один и тот же зал был пуст, потом наполнен голосами, потом снова заброшен — всё это одновременно. Как Храма не существовало вовсе. Как земля, на которой будут возведены мощные стены или где когда-нибудь останутся лишь руины, пропитана кровью человеческих притязаний и амбиций. Каждая сцена прошлого, настоящего и будущего прожигает тело, словно все события проходят непосредственно через его плоть: запахи отзываются в носу, удары шагов пружинят в коленях, чьи-то слова вибрируют в гортани. Натаниэль чувствует всем собой, что… Время не идёт. Время дышит. Время пульсирует. Прямо здесь, но не сейчас. Когда возвращается сознание, Натаниэль первым делом ощущает едкий вкус рвоты. Во время нового позыва он кое-как переворачивается на бок, чтобы не захлебнуться, а потом некоторое время лежит в своей кровати, пытаясь отдышаться и прийти в себя.

∞

— Подъём, Нил, великие дела заждались. Натаниэль вскакивает на кровати так резко, что даже не успевает понять, где он находится. Чтобы прийти в себя ему требуется несколько минут — иногда Эндрю подбирает слова словно специально, ударяя в самое больное. Впрочем, это обыкновенное совпадение. Иногда и Нат может ляпнуть что-то такое, отчего желваки на чужом лице начинают ходить туда-сюда особенно отчётливо. На кухонной столе его уже дожидается кружка кофе — в отличие от ужасного какао, горьковатый напиток Натаниэлю по душе. — Сегодня мне надо будет доставить кое-что, — Эндрю сжимает сигарету в одной руке, а в другой держит кружку, где плещется этот его дьявольский напиток. — Есть несколько важных заказов, так что тебе придётся продолжить инвентаризацию в одиночку. Натаниэль слушает так внимательно, насколько это вообще возможно. Наверное, поэтому он без труда улавливает, как колеблется Эндрю, когда, отставив чашку в сторону, лезет в карман своих брюк, чтобы следом выудить связку ключей и положить её на островок. Заминка едва заметна, просто надо знать, на что обратить внимание, чтобы распознать эти микроэмоции на невыразительным лице. — Самый большой — от входной двери, — Эндрю указательным пальцем прижимает соответствующий ключ. У него на ногтях тёмная, немного облупившая краска — раньше до этого не было большого дела, но сейчас Натаниэль, сосредоточившись, почему-то обращает внимание и рассматривает не только ключ, но и ноготь с пальцем, а потом ещё и мажет взглядом по ладони. — Там магнитный замок, сначала отпираешь ключом, потом касаешься вот этой фигнёй, я тебе потом покажу где. Больше месяца они были изолированы в доме Эндрю, и сейчас, при этом внезапном напоминании, что где-то там существует остальной мир, который не сможет замереть ни на секунду, как бы Натаниэль ни старался, внутри поселяется смутная тревога. Пока он пытается разобраться, как ко всему этому относиться, Эндрю снова лезет в карман: — Это тебе. — Мобилефон мне не нужен, — уверенно заявляет Нат, в ответном взгляде он с лёгкостью может прочитать классическое «идиот». — Ты ещё не пробовал, а уже отказываешься, — цокает языком Эндрю. — Давай, я покажу тебе, как им пользоваться, — пальцы с тёмной краской пару раз ударяют по экрану, и тот загорается. — Ты сможешь позвонить мне, если кто-то придёт. Только додумайся не открывать дверь незнакомцам. С этим ты сможешь справиться?

⁑

Чисто формально просьба Эндрю остаётся выполненной. Даже целых две. Натаниэль исправно пытается научиться пользоваться мобилефоном. Вдобавок не снимает и второй врученный ему подарок — пояс с небольшим кинжалом. А вот дверь Натаниэль открывает вовсе не незнакомцам — за прошедшее время он столько раз глядел на картинки, где изображён Аарон, что к моменту, когда последний появляется на экране видеофона, считает его очень хорошим знакомым: — Здравствуй, Аарон. К сожалению, сам Аарон придерживается ровно обратного мнения: вместо приветствия, меньше чем через минуту непонятной возни, Натаниэля успевают повалить лицом вниз и сцепить кисти какой-то штукой, которая стягивает запястья тем сильнее, чем больше он дёргает руками. Должно быть, Аарон пока ещё не в курсе нового работника и немножко переволновался, обнаружив в собственном доме лишнее лицо. Жаль, до этих пор Натаниэля не особо интересовало, можно ли связаться с людьми, находящимися где-то в открытом космосе. Видимо, нет и потому Эндрю не успел рассказать о нововведениях. — Скажи мне хотя бы одну причину, почему я не должен сдать тебя службам национальной безопасности? — голос у Аарона одновременно похож и нет на Эндрю, ногой он давит прямо посреди позвоночника. Натаниэль уже отвык от этого ощущения и, честно сказать, совершенно по нему не скучал. — Позвони… Эндрю, — хрипит он, и облегчённо выдыхает, когда Аарон в самом деле следует его совету. — Эндрю. Они находятся так близко, что можно без труда расслышать в трубке ответное: — Аарон. — Ради бога, не говори, что укрываешь у нас дома беглого преступника. Это сейчас про Натаниэля? — Не буду. У нас дома гостит мой хороший друг — Нил Джостен. Я так понимаю, вы уже познакомились. Жаль, я пропустил, это наверняка было весьма феерично. — Эндрю, блядь, — чужое колено ещё сильнее впивается между лопаток, — мы оба знаем, что у тебя нет друзей. — Не было. А теперь вот есть, представляешь. Времена меняются, — с ощутимой иронией в голосе отзывается Эндрю, и Натаниэль понимает, что ничего не понимает. — Я буду через пятнадцать минут. Держи себя в руках и будь повежливее с моим гостем. И Кевину передай. — Кевин… — начинает было Аарон, но, видимо, Эндрю разрывает звонок раньше, чем он успевает сказать, что хотел. Такое резкое прощание отнюдь не улучшает вспыльчивое настроение злобного близнеца, хотя к комментарию про вежливость он всё-таки прислушивается на свой манер: поднимает Натаниэля за связанные жгутами кисти, почти выкручивая ему руки в плечевом суставе, и ведёт к дивану. Видимо, задушевные беседы в гостиной — особая черта этой семьи. Сидеть на собственных связанных руках неудобно, и Натаниэлю приходится полулечь. Аарон, заметив эти бессмысленные потуги, бросает на него такой уничижительный взгляд, что телодвижения прекращаются сами собой. Испытывать судьбу до возвращения Эндрю совершенно не хочется, потому самые долгие в жизни пятнадцать минут Натаниэль проводит в неподвижном состоянии, несмотря на затекающие конечности.

⁑

То, что первая семейная встреча будет скандальной, было понятно изначально. Но о том, что при виде замершего неподвижно прямо при входе в гостиную Кевина, Нил, широко открыв глаза, выдаст: — Я думал, ты мёртв, — конечно, и мысли не было. Аарона озадачивает эта реплика даже больше, чем Кевина и самого Эндрю. — Становится всё интереснее, — со смешком оповещает последний и, обойдя присутствующих, с душой шлёпает сорванным недалеко от их дома плакатом о кофейный стол. Теперь у всех, кроме Кевина, есть по клону — пусть даже клон Нила печатный. «Враг человечества №1» — гласят крупные буквы сразу под портретом рыжего мальчика. Надо сказать, в жизни Натаниэль Веснински выглядит куда привлекательнее. — Кажется, пришло время обменяться легендами, — прежде чем сесть на диван, Эндрю, вытащив нож, под неодобрительный взгляд Аарона вспарывает стяжки на кистях Нила и в предвкушении веселья плюхается на подушки.

∞

Одна арабская легенда гласит, что давным-давно мудрый вождь повёл племя через пески беспощаднейшей из пустынь. В сумерках и на рассвете люди видели лишь плавящийся воздух и бесконечную пыль, но во время привалов, когда его подданные, измученные длительными переходами, ложились спать, вождь вставал и раз за разом повторял пройденный путь, несмотря на палящее дневное солнце и парализующий ночной холод, чтобы замести их следы и чтобы никто — ни хищники, ни куда более опасные недоброжелатели из старой деревни — не смог настигнуть их. Делал он это тайно, не ожидая признательности. Но именно благодаря его трудам и доверию племени все его подданные однажды добрались до оазиса и смогли обосноваться там, выиграв время, чтобы стать одним из самых сильных племён на материке. Сегодняшний день — не просто черта, которая подобно минутной стрелке, отделяет прошлое от будущего. Это момент, когда станет недостаточным слепо вверять себя судьбе. Ведь именно вы станете хранителями эпох, которые позволят человечеству дойти до своего будущего — лучшего из возможных, даже если для этого придётся снова и снова заметать и путать следы. Время — отнюдь не река, чьё течение невозможно повернуть вспять. Время — тончайшая и капризная материя, что с лёгкостью рвётся, если не проявлять за ней должного ухода. Каждый ваш шаг отныне будет подобен острейшей игле, стежок за стежком дарующей узор нового, счастливого будущего для человечества. Тщеславные люди мечтают оставить след в истории. Но их следы — всего лишь пыль на дороге, которую смоет дождь. Ваш след — иной. Ваш след — сама дорога, по которой будут идти другие. Никто не воспоёт ваши имена, никто не воздвигнет вам памятников. Но именно в этом заключается высшее достоинство вашей миссии. Разве солнце требует похвалы за то, что восходит каждый день? Разве почва просит благодарности за то, что даёт хлеб? Истинная сила не в славе, а в способности стать незримой опорой, без которой мир обратился бы в прах. Вы — сыновья вечности, и в каждом из вас звучит нота, резонирующая с самим дыханием Времени. Но это не награда, это испытание. Факел, что осветит путь страждущим, да обожжёт руку держащего. Запомните: с этого дня у вас нет личного времени. Даже ваше прошлое больше не принадлежит вам, оно — лишь инструмент. Так ответьте же мне: готовы ли вы сгореть, зная, что весь свет и время достанется другим?

∞

— Считается, что наши семьи стояли у истоков Ордена Времени, — неловко переглянувшись с Кевином, совсем тихо начинает Нил. — Мать Каомхана была первой, кто совершил прыжок в прошлое. Вид растерянного Аарона, который не сразу понимает, что Каомхан — не кто иной, как его ненаглядный напарник и по совместительству муж, в любой другой момент вызвал бы смех, но Эндрю куда больше интересует состояние Нила — с этого задохлика станется запаниковать в любой момент. — Если, находясь рядом с Течением времени, — продолжает тот в свою очередь, — достаточно сильно захотеть исчезнуть, не быть в текущем моменте, то можно вытолкнуть своё сознание и тело за пределы временной канвы. Вместе с Мастером она довела до ума самый простой способ достижения — через боль. Считалось также, что для успешного результата следует начать тренировки как можно раньше. Так что оба наследника семей основателей были отданы на обучение. Кроме того, разрешения добился мой отец и ещё одна семья, находившаяся в прямом услужении у Хранителя. Сначала нас учили философии времени, кротости и смирению, медитациям и лучшему ощущению собственного тела, а потом, по достижении необходимого уровня, мы переходили к телесным сессиям… Взгляд у Нила стекленеет по мере того, как он ещё несколько минут вдаётся в подробности подготовки, а пальцы то впиваются в коленные чашечки, то теребят ткань спортивных брюк. Эндрю, не выдержав этой возни, опускает ладонь на покрытую испариной шею, игнорируя любопытный взгляд брата. Тому хватает мозгов не комментировать увиденное, а задаться другим, куда более любопытным вопросом: — Зачем отдавать собственных детей на такое? — одновременно недоумённо и раздражённо перебивает Аарон. Эндрю не отказывает себе в удовольствии одарить тупого близнеца длительным взглядом в стиле: «Тебя правда удивляет такое, братец?» — Секрет взаимодействия со временем должен оставаться в семье, — с видом невыносимого всезнайки реагирует Кевин. Он смотрит с таким превосходством, словно все остальные невыносимые тупицы, которым приходится объяснять очевидные вещи. — Временная коррекция — важный стратегический ресурс, который должен находиться в одних и тех же руках. Это привилегия. Собственно, Аарон и выглядит полным тупицей, когда в замешательстве от услышанного моргает несколько раз, а потом разворачивается корпусом к Кевину: — Прости? Я правильно расслышал, что из всех определений для сектантских издевательств ты выбрал слово «привилегия»? Кажется, кое-кому предстоит внести новые штрихи в портрет собственного партнёра. — Разумеется, — как ни в чём не бывало отвечает Кевин, упрямо заломив брови. — Если бы все знали про такую возможность, то всё это быстро скатилось бы в какой-то балаган. История — не стол заказов, где каждый влиятельный человек может менять что ему заблагорассудится в угоду собственным целям. О какой стабильности может идти речь, если каждый подданный был бы в курсе, что вся его жизнь может быть переписана за ночь или и вовсе стёрта, если он вдруг оказался в зоне притяжения изменённых событий. Они бы начали сомневаться в окружающей реальности. — Мило, что ты защищаешь это дерьмо. — Это объективные факты. Орден — часть внутренней и внешней разведки, не более. И скажу тебе так: один из самых щадящих её вариантов. Посмотри, что творится в вашем мире, вы же живёте так, словно Апокалипсис уже случился: войны и кризисы, насилие и беззаконие, голод и нищета — всё это мы аккуратно правили ещё в зачатке. Если бы Натаниэль не взбунтовался, ты бы даже и не узнал об этом… — Спасибо, но я предпочту знать о том, что происходит и к чему могут приводить действия людей. Невозможно чему-то научиться, не делая ошибок, — складывает Аарон на груди, раздражаясь ещё больше. — Это естественный ход вещей. Отбирать у людей возможность прожить собственные истории — это узурпация свободы. Эндрю чувствует, как под его рукой, всё ещё лежащей на чужой потеплевшей коже, напрягаются мышцы — Нил, не вмешиваясь косплеит зрителя теннисного матча, даром что никогда там не был. Правда, в отличие от Эндрю, его вряд ли веселит ссора двух идиотов на основе несовпадения неких политических взглядов. — Ты не знаешь, о чём говоришь. Войны, эпидемии, стёртые с лица земли города — ты воспринимаешь мир только с этой стороны. Я же видел, как одно небольшое вмешательство могло исправить это. Перенаправить линию времени для опытного агента — проще простого. То, в какой разрухе живёт ваш мир сейчас, — это для тебя свобода? — Это прямое следствие того, что ваш Орден творил, не позволяя человечеству взрослеть, совершая собственные ошибки. Боже, и ты ещё хочешь детей — чтобы что? Держать их в стеклянном шаре, чтобы не саданулись коленкой? Судя по тому, что Кевин даже не меняется в лице, когда Аарон ему выплёвывает это явной личной претензией, разговор о детях — не что-то из ряда вон выходящее, что способно сбить с мысли и удивить. Зато Эндрю чувствует достаточную степень охуения, чтобы приподнять брови и записать эту новость себе на подкорку для последующего обдумывания. — Я видел слишком много боли, чтобы романтизировать её, — непримиримо отзывается Кевин. — Люди не учатся на крови, они лишь умирают, захлебнувшись в ней. Члены Ордена не ломают историю, а лишь выпрямляют её русло… Ай, — Кевин потирает лоб, куда только что прилетела зажигалка. — Тому, кто писал вашу методичку, надо было податься в романисты, — с ленцой тянет Эндрю. — Но мне куда интереснее, как так вышло, что Натаниэль из верной собачки Ордена превратился в её врага? Кевин заметно бледнеет, а Нил весь костенеет. Судя по их реакции, это самая интересная часть истории, но прежде чем дать ход этой ветке обсуждения, Эндрю самым безэмоциональным образом вываливает следующее, возможно, давая Нилу ответы на вопросы, которые он боялся задать всё это время: — Введу тебя в курс дела, Нил, потому что пока ты там совершал вояжи по «руслу» времени, правительство с подачи Ордена из поколения в поколение передавало информацию о тебе потомкам как о худшем представителе человечества. Ты — наша главная знаменитость. Каждая собака, как только научается держать глаза открытыми, видит тебя раньше собственной матери. И если она заметит тебя — в неположенном времени и месте — обязана сообщить в соответствующие органы. Тебя обвиняют в геноциде, нескольких крупных войнах и немного по мелочи тут и там… Что скажешь в свою защиту, Нил? — Вот мудак, — Эндрю готов рассмеяться от того, как Нил сам пугается сильному ругательству, видимо, вылетевшему из глупого рта без его ведома. — Я… имею в виду, что всё было не так, как думает Каомхан. Нас действительно учили тому, что мы стоим на страже времени, что мы выбираем из всех развилок нужную. Но я узнал, что Орден преследовал свои решения. Мы просто исполняли приказы — но мы не знали, что происходило в остальном мире, будучи уверенными, что меняли историю только в зоне притяжения. Однажды я подслушал разговор отца и Мастера. Они… они намеренно изменяли историю так, чтобы получить максимальную выгоду. Я также… несколько раз менял некоторые факты по приказу моего отца, без ведома Ордена, — Кевин, немедленно приодевшись в белое пальто, смотрит на Нила таким взглядом, словно сам — божий одуванчик, что ни разу не жертвовал другими людьми ради какой-то цели, про которую ему наплели в их секте. От Нила не укрывается этот осуждающий взгляд: — Натан угрожал, что убьёт маму, если я не сделаю этого. Мне надо было…

⁑

— Очень интересно и даже как будто понятно, но мне надо бы перекурить, — Натаниэль ловит себя на том, что тянется вслед за рукой, стоит Эндрю отпустить его шею. Он, если честно, забыл про то, что она вообще там лежала, и даже не замечал её тяжести, а теперь, когда Эндрю вскакивает на ноги, чувствует, как затылок обдаёт холодным ветерком. — Вы пока можете вернуться к своим пылким обсуждениям. Сходишь со мной, Нил? Нил кивает и поднимается следом. Сейчас гораздо проще, чтобы ему давали чёткие команды, потому что мозг занят обработкой последней поступившей информации. Единственный гениальный вывод, который точно поставит крест на любых попытках избавиться от клейма идиота, звучит как-то так: — Получается, ты знал меня с самого начала? — Что за гений этот идиот, — Эндрю прищуривается, когда делает первую затяжку, а потом неспешно тянется, разминая явно затёкшие за время их сидения в гостиной мышцы, и опирается на локоть руки, в которой зажата сигарета. — Неужели ты думаешь, что я бы позволил остаться в доме мутному чуваку, который хер знает как попал в мою спальню? — Я много думал о том, почему ты не спросил ничего об этом, — признаётся Нил. Эндрю смотрит на него с нейтральным выражением на лице, и это выглядит как предложение продолжать, но ему особо нечего сказать: — Я решил, что подумаю об этом позднее, — почесав затылок, неловко выдаёт он и сглатывает рвущийся наружу нервный смешок: — Если бы ты оказался каким-то маньяком, не думаю, что меня бы это испугало, ну, с учётом всей истории, знаешь? Нил неотрывно следит взглядом за тем, как Эндрю в несколько движений добивает сигарету и достаёт следующую, выгадывая им ещё времени, и, видимо, впадает в какой-то транс, раз сообщает: — Но я с самого начала знал, что я могу доверять тебе, — получая в ответ максимальное проявление скепсиса в виде приподнятой брови. — Я… Нам было запрещено прыгать в будущее. В целом никто как будто бы и не пытался. — Кевин? — Если я правильно понимаю, Кем попробовал сразу после меня. Я несколько раз намекал ему, что хочу попробовать прыгнуть в будущее, — Натаниэль замолкает, перебирая в памяти события безвозвратно канувшего в Лету времени. — Так что там было про доверие? — Прежде чем отправиться куда-то, надо сформулировать запрос. Ты должен чётко представлять себе, куда и когда ты хочешь попасть. У нас в храме был альбом со специальными гравюрами, которые мы делали после прыжков, чтобы облегчить последующее попадание, если будет требоваться повторная коррекция… — Не помню, чтобы я просил лекцию про всю эту временну́ю херобору, Нил, давай ближе к делу, — что-то в Эндрю, наблюдающим за ним из-под прикрытых век, выдаёт некое подобие нетерпения. — В общем, я не знал, как прыгать в будущее, но моя мама только что умерла у меня на руках по моей вине, и получилось, что боль, которую я испытал, оказалась куда сильнее физической, поэтому мне оказалось достаточно подумать о безопасном месте, чтобы меня знатно протащило по временным прямым и выплюнуло здесь. — В моей спальне? — зачем-то уточняет Эндрю, как будто ему требуется лишнее напоминание. Натаниэль подтверждает лёгким кивком, а потом решается на ещё одно откровение, правда, уже в виде вопроса: — Я не очень понимаю, что связывает Каомхана и Аарона. Мне показалось… — Тебе не показалось, — устало выдыхает Эндрю. — Твой ненаглядный Каомхан не терял времени — они замужем уже три года. — Замужем? — ошарашенно повторяет Натаниэль. — Скажи, Нил, у тебя проблемы со слухом? — Ты так спокойно говоришь об этом. — Мне нужно нервничать? — В прошлом я никогда не видел… такого, — не говоря уже о том, что в Ордене отношения были запрещены вовсе. Как Каомхану вообще пришло это в голову? Как он понял, что ему это нужно? — Ну что ж, добро пожаловать в мир, где всем похуй, — разводит руками Эндрю. — Тебе тоже? — зачем-то уточняет Натаниэль. Эндрю одаряет его крайне выразительным взглядом, в котором безошибочно угадывается его любимое оскорбление.

⁑

Аарон явно считает, что оставлять Нила и Эндрю наедине будет большой ошибкой, поэтому через пару дней после Разговора «радует» всех присутствующих в доме известием, что поменял полётную карту на ближайшие несколько месяцев. Хотя, возможно, это происходит вовсе не по той причине, что он всё ещё не доверяет Нилу (и упорно зовёт его Натаниэлем, словно отказывая ему в возможности начать жизнь с нового листа, благополучно). Куда более вероятной причиной является его осознание, что несколько лет он прожил с совершенным незнакомцем — о смене планов Кевин узнаёт, как и все остальные, за завтраком. Эндрю совершенно не впирает находиться дома в разгар непонятного конфликта между двумя придурками, которые чуть что продолжают препираться на тему этого идиотского Ордена и права вмешиваться в историю, и Кевин, преображаясь в придурочного Каомхана, всё ещё всячески защищает эту дьявольскую шарашкину контору, чем явно не зарабатывает, а только отнимает пункты — настолько, что в какой-то момент все его вещи кочуют во вторую гостевую спальню. Непонятно, ради кого они разыгрывают эту драму, если в конечном счёте Аарон через раз ночует не в собственной спальне. Когда эти любопытные сведения поступают к Эндрю от личного лазутчика на первом этаже, глаза у него закатываются так сильно, что рискуют всю оставшуюся жизнь смотреть не на Нила, а на влажные извилины мозга. Впрочем, Аарон и его драматичная драма в личной жизни не единственное, что заставляет Эндрю стонать от повышенного градуса идиотизма в их доме. Нил, глядя на все эти брачные игры, теперь загоняется странными вопросами и почему-то считает, что Эндрю очень интересно слушать его умозаключения про кризис самоидентификации, в который тот медленно впадает. (Возможно, и интересно, но признаваться в этом он никому не намерен.) Чтобы хоть как-то отвлечь идиота, Эндрю заказывает ему набор шпиона — краску для волос, контактные линзы и всякую непонятную херню, которую он обнаруживает в магазине для детей, которые тащатся от японской культуры. Нил безвылазно торчит дома уже несколько месяцев, и уверенность в том, что это адекватное решение теперь, когда всё вскрылось и никого уже не удивят развешенные по всему городу плакаты с самым красивым «нежелательным лицом», испаряется со скоростью света. Кроме того, Аарон и Кевин взяли за привычку пытаться вовлечь их в свои распри, и Нил обычно не может удержаться от того, чтобы не поделиться своим крайне важным мнением в этих спорах. Проблема в том, что доводы его настолько туманны и себе на уме, что никто не может понять, кого он поддерживает, а потому, видимо, Аарон и Кевин теперь уже соревнуются в том, чтобы переманить задохлика на свою сторону. Первая их вылазка в город проходит так себе. Во-первых, Аарон бесится, что всякую хрень типа «великолепного образца белоснежной пыли с поверхности Атланты-7, обладающей отрицательной силой притяжения», что бы это ни значило, и «уникальный талисман колонизаторов Луны, дарующий удачу всяк его носящему» придётся ему теперь продавать собственными руками. Во-вторых, во время непосредственной прогулки Нила хватает дай бог на десять минут — и то большую часть этого времени он обливается потом, но стойко твердит, что нужно это перебороть, хотя ради кого или чего предпринимаются эти жертвы, ни хрена не ясно. Кто-то, видно, очень соскучился по роли мученика. Во второй раз, инициатором которого является Нил, дело идёт чуть лучше, потому что Эндрю догадывается взять всё в свои руки буквально и перехватить ладонь стрессующего суетолога (и от того привлекающего к ним ненужное внимание). Нила, по ходу, это так заземляет, что, если не считать оставшихся отпечатков его пальцев на руке Эндрю, какое-то видимое беспокойство тот перестаёт излучать вовсе. Спустя пару недель Нил оказывается способным не только впиваться в любезно предоставленную ему в пользование чужую ладонь, но и внезапно завести светскую беседу, которая, правда, выбивает Эндрю из колеи: — Мне приятно держать тебя за руку, — зачем-то шепчет ему по-странному взволнованный Нил, и Эндрю не может припомнить — всегда ли чужие щёки были настолько бледными, что на них так легко считывается румянец, или выглядят таковыми из-за тёмных крашеных волос?

⁑

Натаниэль чувствует себя куда безопаснее после того, как видит, приподняв ткань, в зеркале свой новый цвет волос. А потом ещё и с раза десятого вставляет линзы, следуя картинкам в инструкции. Теперь в нём гораздо меньше от Натана и хоть какое-то напоминание о Мэри — она тоже была миниатюрной и темноволосой. Ещё он хорошо помнит её витиеватые укладки, которые было принято носить женщинам, состоящим в Ордене, и закрытые платья. Теперь, когда у него столько времени, Нат не может не задаваться вопросом, почему его мама вообще вышла за такого отвратительного человека. Иногда он представляет себе, что Натан Веснински был обаятельным юношей, который мог очаровать любую девушку, но потом каждый раз вспоминает, как Аарон из раза в раз называет Орден сектой, и Нил, почитав немного по теме, приходит к выводу, что, скорее всего, не было у его бедной матери никакого выбора. Тем не менее, рассуждая об этом, он пытается осознать, что Каомхан теперь тоже является чьим-то мужем. Их отношения с Аароном совершенно не похожи на то, что было между его родителями. Мэри и Натан были холодными между собой и никогда не демонстрировали ничего предосудительного. Почти всё то время, что Натаниэль находился на обучении и службе Ордена, их коммуникация сводилась к ссорам. Оттого он невольно видит огромную разницу между скандалами родителей и тем, как препираются Каомхан и брат Эндрю: словно два камня, которые, сталкиваясь, высекают друг о друга искру, что колышется между ними тонкой ниткой дыма, стоит им замолчать и гневно уставиться глаза в глаза. Нат в такие моменты чувствует себя крайне неловко, и потому он очень признателен Эндрю, что тот спасает его от необходимости наблюдать за этой трагикомедией. Однако на улицах города этого оказывается куда больше. Конечно, он видел это и раньше, но никогда не обращал внимания, потому что первоочередным всегда было задание, его точное и быстрое выполнение — не допустить, пресечь, уничтожить. Сейчас же, когда он привыкает жить, планируя не чужое прошлое, а своё личное настоящее и будущее, он не может не замечать этого — словно всё вокруг построено вокруг этой силы, совершенно чуждой ему. Раньше он бы разрешил свои сомнения, поговорив с Каомханом, но теперь, несмотря на то, что между их последней встречей для Натаниэля формально прошло не больше полугода, он уже не чувствует той важной связи, что была между ними во время обучения. К тому же во время прыжка пришлось протащиться сквозь множество событий, которые, пусть и мельком, но загрузили его мозг обрывками чужого опыта, ещё больше отдалив их друг от друга. Поэтому он решает сообщить о своих наблюдениях единственному человеку, которому доверяет в этом времени. — Мне приятно держать тебя за руку. Натаниэль говорит это негромко, но с гордостью, когда они проходят мимо очередного плаката с его «старым» лицом, и никак не ожидает, насколько взволнованным его сделает ответ Эндрю, который тот бубнит, почти не размыкая рта, чтобы не выронить сигарету, и явно не предназначающийся для тех ушей, что немедленно вспыхивают, когда слышат: — Мне было бы приятно подержать тебя не только за руку.

⁑

Натаниэль и сам не понимает, чего хочет от Эндрю, но его рука стучит в дверь чужой спальни раньше, чем он успевает одуматься. — Ебать, Аарон, неужели ты наконец-то научился манерам, — Эндрю распахивает дверь, а потом распахивает рот, откуда немедленно падает на пол сигарета. — А, это ты. — Это я, — повторяет Натаниэль, не считав чужую эмоцию по краткой реплике, и кидает быстрый взгляд внутрь комнаты — там всё точно так, как он запомнил. — Что-то случилось? — Хотел поговорить, — Нат и впрямь начинает чувствовать себя идиотом, когда Эндрю, похоже, напрочь забыв про сигарету, приваливается плечом к косяку, скрещивает ноги, а потом ещё и руки на груди, принимая максимально закрытую позу. Они продолжительное время смотрят друг на друга, и когда Натаниэль думает, что в аудиенции ему отказано и пора возвращаться на первый этаж, Эндрю наконец отходит в сторону: — Ну давай поговорим.

⁑

— Не смотри на меня так. Если есть что сказать, говори, если нет — проваливай к себе, — прикрыв дверь и усевшись на матрац, предлагает Эндрю, глядя на то, как бравада, которая ещё минуту назад была на чужом лице, медленно тает. А как уверенно звучал стук в дверь — Эндрю сразу подумал, что это Аарон пришёл чинить очередные разборки. — Я не собираюсь угадывать твои вопросы телепатически, тут ты у нас супергерой. — Или суперзлодей, — невесело усмехается Нил. Эндрю после всех разговоров так и не понял, как тот относится к своему новому статусу и что собирается делать с тем, что для всего мира он тот ещё мудак, уничтоживший шанс человечества на счастливое существование. Нил прекращает стоять столбом и подходит ближе, теперь Эндрю приходится задрать голову, чтобы иметь возможность заглянуть в чужие глаза. — Я тебе нравлюсь? — О, да кто-то сегодня вещает прям на уверенном, — Эндрю облокачивается на матрац и, запрокинув голову, оглядывает возвышающегося над ним Нила из-под ресниц. Тот, по-видимому, сдаваться не собирается: — Что ты имел в виду, когда сказал, что подержал бы меня не только за руку? — Ой, а можно узнать, сколько вопросов в этой анкете, я спешу на работу? — Только эти два. Просто я много думал об этом… — Если ты и правда много думал, — отбросив сарказм, перебивает Эндрю, не меняя положения, — я уверен, ты прекрасно знаешь, что я имел в виду, — надолго его серьёзного тона, правда, не хватает: — Или ваш Орден из тех, где рассказывают что детей приносят аисты? — Нет, — тяжело сглотнув, отвечает Нил, — в смысле… Я не знаю. Мы никогда не обсуждали и не думали об этом. Не то чтобы это считалось под запретом, просто у нас не оставалось времени на такое. — А теперь времени у тебя вагон, и ты решил озаботиться пробелами в образовании? — заводится Эндрю. Ему не нравится, куда ведёт Нил, и ещё меньше ему нравится это обманчивое, жалкое ощущение внутри, что что-то и может получиться. — Я не собираюсь быть твоим учебником, Нил. И наглядным пособием тоже. Я тебе не холодрыльник, не микроволнительная печь и не мобилефон. — Я и не прошу тебя об этом, — немедленно сердится тот. — Просто ты сказал, что… — Я знаю, что я сказал. — Тогда почему бы тебе не ответить за свои слова? — выпаливает Нил, и Эндрю в прямом эфире и без регистрации наблюдает за тем, как густой румянец неровными пятнами атакует чужие щёки.

⁑

Возможно, это как раз то, почему Каомхан и Аарон раз за разом устраивают свои сцены. Сейчас Натаниэль чувствует, как недоспор пробуждает в нём странные ощущения. Самую малость это похоже на предчувствие вот-вот свершащегося прыжка: когда ты закрываешь глаза, запрос уже сформулирован и остаётся лишь ждать ответа — впустят тебя в этот раз или нет. Но и разница тоже имеется: ничего не болит, а глаза он не то что не закрывает, а, кажется, вовсе не моргает, чтобы не упустить ни одной микроэмоции на лице Эндрю. Но в комнате слишком сумрачно, и Натаниэль не задаётся вопросом: неужели он один ощущает это странное нечто между ними? Эндрю приходит в движение внезапно, сначала поднимается с локтей, а потом и вовсе чуть съезжает с матраса, становясь на колени, и тянется пальцами к завязкам на домашних шортах Натаниэля, позаимствованных, среди прочего, у хозяина спальни. Он не понимает, как расценивать собственное зашкаливающее предвкушение и сменяющее его разочарование, когда руки Эндрю замирают на полпути: — Останови меня. Но Натаниэль уже всё сказал, так что, глубоко вдохнув, он качает головой, и почти молча отдаётся чужим прикосновениям, как и раньше, не позволяя себя думать ни о чём другом и стараясь не произносить ни звука. Он не может не сравнивать этот опыт с тем, что ему известно о себе и собственном теле, и в какой-то момент ему кажется, что от грубых и резких касаний его в конце концов разорвёт, но на самом деле случается ровно обратное — в отличие от истязаний Мастера, которые дробили его на части, то, что делает Эндрю, — собирает его обратно, совмещая острые осколки между собой так, чтобы они больше не причиняли боли.

⁑

Эндрю, считавший себя умнее всех, явно переоценил свои способности. Он и сам толком не понимает, как в итоге они оказываются на его злосчастном матрасе в разобранном состоянии. Нил явно переживает второе пришествие и тупо смотрит в потолок (сначала идиот пялился на Эндрю, но пришлось ткнуть его пальцем в щёку и отвернуть от себя, потому что нет сил никаких видеть эту довольную рожу). — Ты потрясающий, — заплетающимся языком выдаёт Нил, явно не собираясь приходиться в себя. Эндрю лежит, прижавшись спиной к стене, упершись ладонью в челюсть и уставившись в стену. — Ну, о тебе я такого сказать не могу, — вложив побольше недовольства в голос, говорит он. — Это было так быстро, словно потрахаться с послушником из закрытого монастыря. Ой, погодите… Нил издаёт странный булькающий звук, а потом разражается хохотом. Оказывается, чтобы задохлик рассмеялся, надо было просто ему подрочить. Ну прямо-таки животворящий экспириенс — из бревна в мальчика за полгода. Ну всё, Эндрю, выпихнув Нила восвояси, может считать свою маленькую спасательную миссию законченной. И, видимо, их мысли совпадают, потому что следующим утром Нил Джостен, в миру более известный как Натаниэль Веснински, он же — Враг человечества №1, пропадает из их дома так же необъяснимо, как и появился. Заодно прихватив с собой и второго Пиноккио.

∞

Натаниэль сначала чувствует руку на своём плече, и только потом слышит отголосок из своего прошлого, страницу с которым, как он надеялся, ему удалось навсегда перевернуть: — Натаниэль, сколько лет, сколько зим. Оборачиваться не надо — их чуть искривлённое отражение в витрине кофейни, куда Каомхан зашёл за кофе, не даёт никакого простора для сомнений. — Отец, — несмотря на сведённую челюсть, удаётся выговорить Натаниэлю. — Рад, что слухи меня не обманули. Интересный образ, сам додумался? — оценивает Натан и вопреки добродушию, которое вложил в голос, обхватывает шею Натаниэля, сдавливая пальцы так, что становится трудно дышать. — Помаши Каомхану, а то он волнуется. Взгляд удаётся перефокусировать с трудом — сначала никак не получается развидеть бликующее стекло, но потом Натаниэль всё же различает Кема, который застрял на кассе, глядя на них. — Ну, — шипит Натан, слонившись к нему. Ростом, в отличие от отца, Натаниэль не вышел. — У нас нет времени торчать здесь. Нат складывает губы в вымученной улыбке, а пальцы — в кругляшок знака «окей», думая о том, что если бы вместо Каомхана здесь был Эндрю, он бы не поверил ему ни на секунду. Но Эндрю здесь нет, а у Натаниэля, так и не сомкнувшего глаз из-за того, что с ним случилось прошлым вечером, было столько нерастраченной энергии с утра, что он опрометчиво согласился выйти на пробежку с Каомханом и даже не взял с собой мобилефон. Хотя чем бы он ему тут помог — неизвестно, потому что Натан перехватывает его повыше локтя, больно впиваясь ногтями в кожу и предупреждает: — Приготовься к прыжку, у нас есть кое-какие нерешённые дела.

⁑

Зал выглядит именно так, каким Натаниэль его запомнил, прежде чем всё здесь объял огонь, оставив после себя лишь почерневшие, наполовину обвалившиеся балки. Без тела его матери прямо по центру. Интересно, она сейчас жива? — Добро пожаловать домой, Младший, — разведя руками в приветственном жесте, отец обходит его кругом. — Ну что, расскажешь, чем занимался, после того как убил собственную мать? Слышится звук скрежещущих друг о друга зубов, и Нат не сразу понимает, что источник этого звука — он сам. — Что ж, раз тебе абсолютно чужд сыновний долг, — притворно сокрушается Натан, — я дам тебе напутствие как твой отец: если ты хочешь избавиться от сорняков, выкосить поле мало. Надо выдернуть каждую травинку с корнем. Но знаешь, я даже не разочарован тем, что ты в очередной раз облажался. Твой заключительный прыжок дал мне много пищи для размышлений. Именно ты показал мне, что Течение времени — не является обязательным условием для скачка. Облегчающим разрыв континуума, да. Но вовсе не обязательным. Достаточно небольшой горсти, чтобы время стало восприимчивым и податливым и впустило тебя в своё лоно. Натан раскрывает ладонь и показывает привязанный к запястью мешочек, из которого высыпается несколько блестящих белоснежных песчинок. Натаниэль вздрагивает, когда, исчезнув на долю секунды, его отец появляется в десяти метрах от предыдущего местоположения. — И это ты показал мне, что варварский метод Кейли изжил себя. Если достаточно обращаться к Течению времени на равных, не ползать перед ним на побитых коленях, но поставить себя как равного ему, можно сделать его своим верным союзником. — Я никогда не совершал прыжки, просто потому что мне этого захотелось, — зло выплёвывает Натаниэль, глядя на отца исподлобья. «Жадный до власти» — так он, кажется, описал этого человека семье Эндрю. Но, по сути, Натан Веснински — куда хуже. Отец снова выталкивает себя из сейчас, чтобы в новый миг рассмеяться Натаниэлю в лицо: — Ты, должно быть, убедил себя, что твоя боль от смерти матери открыла для тебя пространство? Очень мило, но на деле всё гораздо проще: ты прыгал так часто, потому что тебе приходилось подрабатывать ещё и для меня, что твоя связь с настоящим начала разрушаться. Но если ты, конечно, предпочитаешь слезливую версию с душевной раной, не буду тебе в ней отказывать. В любом случае я благодарен тебе. Потому что если бы не ты, я бы не стал самим Временем. От зашкаливающего пафоса в речи Натана зубы сводит так же, как от приторного какао, куда Эндрю бахает по пять ложек сахарного сиропа. — От меня тебе что надо? — цедит Натаниэль, не понимая, какого чёрта отцу, явно добившегося больше, чем весь Орден вместе взятый, понадобился его непутёвый сын, которого он всегда удостаивал лишь одним словом «бесполезный». — Мне нужен наместник. Существовать сразу во всех эпохах утомляет. — Наместник? — эхом вторит Натаниэль. Вместо ответа Натан испаряется вновь, чтобы занять деревянный церемониальный стул. Как интересно — означает ли это, что больше не существует ни Хранителя, ни Мастера? Судя по тому, как вальяжно располагается Веснински-старший в кресле, поглаживая пальцами тёмное дерево, вся власть теперь сосредоточена исключительно в его руках. — Разве тебе не хотелось вернуться к работе? — как будто с искренним удивлением интересуется отец. — Никогда не поверю, что человек, способный держать в своих руках весь мир — в прошлом, настоящем и будущем, — будет довольствоваться жизнью обычного обывателя. Может, ещё и замуж выйдешь, как твоя бесполезная мать? — скалится Натан. — Хотя надо сказать, я оценил твой выбор; иметь прямой доступ к поставкам белого песка Времени — очень умно с твоей стороны. Натаниэль не сразу понимает, о чём вещает отец, но где-то на границе сознания мелькают пакетики с белой пылью, которую Эндрю раз за разом заставлял его взвешивать во время инвентаризации. Вот значит как — получается, Нат действительно отлично ищет клады. А ещё — вполне способен причинить боль другому человеку, если достаточно возненавидит его. — Я просто хотел, чтобы вы с мамой мной гордились, — сквозь зубы он шепчет больше для себя, чем для кого-то ещё. А потом прыгает, доставая нож из-за пояса и надеясь, что Каомхану хватит мозгов оставаться в своём времени и предупредить Эндрю, что Нат задержится к завтраку.

∞

В комнате, куда его выплёвывает, нет ни матраса, ни закрытых наглухо штор. Нил Джостен, выпадая из складок времени, шмякается коленями прямо на деревянный каркас. Собран он не полностью — одна нога тут же проваливается до самого пола, застревая в дьявольской конструкции. — Блядский боже, — раздаётся визгливый возглас, и Нил, всё ещё стоя на кривых четвереньках, крутит головой, чтобы понять, откуда идёт звук. С совершеннейшим ужасом на лице на него смотрит смуглый парень, больше похожий на уличную цыганку — когда он вскидывает руки к груди, словно защищая самое драгоценное, бесконечные браслеты на него запястья многоголосно звякают друг о друга. — Николас, — в качестве приветствия кивает Нил и пытается улыбнуться, хотя лучше, наверное, не стоит: он весь перемазанный, а в левой руке до сих пор сжимает чуть посиневшую руку, с которой не прекращает капать кровь. — А меня ты знаешь? Ники, судорожно мотнув головой и прерывисто выдохнув, пятится к стене: — У нас ничего нет, — с глуповатой улыбкой произносит тот. Ладно, Эндрю предупреждал в своё время, что кое-кто в их семье не блещет умом, видимо, это было не просто ради красного словца. — Эндрю дома? Наконец удаётся разобраться с застрявшей ногой и опереться на неё, чтобы спрыгнуть с кровати, когда раздаётся истошный вопль: — Эндрю-ю-ю-ю, — Ники верещит, глядя куда-то в потолок, а потом складывает ладони в молитвенном жесте: — Господи, я знаю, что не был приличным верующим… Нил едва не хрюкает от смеха — очевидно в этой семье члены подбираюсь по способности создавать драму на пустом месте. — Чё надо? — голос Эндрю раздаётся на лестнице, ведущей на второй этаж. — Сам купил, сам и собирай. Мне и на матрасе было заебись. — Эндрю, к тебе гость, — задушенно лепечет Ники, а Нил поворачивается к двери и поднимает руку, чтобы помахать, встречаясь взглядом с нахмуренным Эндрю.

⁑

Под звук грузно оседающего на пол тела Ники (не хочет собирать кровать, пусть так и скажет, зачем этот театр?), Эндрю встречается взглядом с обещанным ему гостем, который машет в качестве приветствия чьей-то отрубленной рукой. Прекрасное начало дня. Вдарить бы ему прямо этой рукой подзатыльник, думает Эндрю, пока осматривает глупое лицо напротив: — Какой-то уёбок, — а потом разворачивается и уходит вниз.

⁑

Нил думает, что тем, что наделал в прошлом, изменил линии времени настолько, что это каким-то образом задело ветку Эндрю, хотя он несколько раз проверил, что всё должно быть нормально. Но порой такое случалось — надо просто прыгнуть назад и попробовать ещё раз. Он смотрит на руку в своей руке, сдувает тёмную чёлку с глаз и зажмуривается, чтобы снова прыгнуть, когда слышит: — Тебе особое приглашение надо или надо на ручках носить? А дальше, видимо, говорит Аарону: — Там Ники переутомился от работы, принесёшь ему пластырь или что там у вас принято?

⁑

— Ты теперь спишь в моей комнате? — первым делом спрашивает Нил, когда Эндрю захлопывает дверь гостевой спальни и становится заметно, что в комнате валяется несколько тёмных футболок и стоит кружка с несчастным какао у кровати. — Твоей? Ты ничего не попутал? — выдыхают ему в шею, заставляя волоски тут же встать дыбом. Обернувшись, Нил видит, как взгляд Эндрю опускается на всё ещё зажатую руку Натана в его ладони: — Мотался за приданым или что? — За благословением отца, — не то чтобы шутит Нил, а потом спохватывается: — Я могу всё объяснить. — Сдались мне твои объяснения, в интернете потом почитаю, как Натаниэль Веснински спас нас всех от злого мудака, — медленно качает головой Эндрю, обхватывая пальцами, от которых исходит слабый запах табака, чужую челюсть и не говорит, а как будто бы едва слышно выдыхает Нилу почти что в самые губы: — Сейчас у меня нет на это времени. Нил улыбается: — Времени полно, Эндрю.

• F I N •