Пьяное солнце

      Ветер пошевелил пряди волос у лица и подол легкого платья, прикрывающего разодранные в кровь колени. Солнце пекло нещадно, короткими мгновениями ныряя за облака, погружая лицо в зыбкую тень, чтобы снова показать болезненно огненные лучи, когда облако убежит вслед за неловкими порывами ветра прочь. Ресницы робко подрагивали, девушка боялась открыть глаза и ослепнуть. Прикрыв ладонью глаза, она наконец почувствовала знакомую ломоту в каждой частичке тела и тихо зашипела, пытаясь сконцентрировать затуманенный разум, чтобы расшевелить хотя бы кончики пальцев ног. Тело ныло, тепло разливалось в каждый его уголок, мчалось куда-то, силясь остаться, но неизменно утекало в продрогшую землю. В какой-то момент она почувствовала холод, окутавший спину, мороз, колющий, агрессивно пробирающий до костей. Девушка силилась подняться, но что-то не давало ей это сделать. Ее клонило в сон. Она тихо дрожала от холода, а после вытирала со лба выступающий от жары пот. Это было похоже на болезнь. Она знала, что больна.        Усталость притягивала ее к земле, напитывала дремой и затягивала все глубже, все дальше в цветы, подальше от знойного солнца, окутывала дурманом, лишая воли к жизни. Девушка медленно тонула, вдыхая когда-то забытый аромат, лежала, закрыв глаза, прислушиваясь к вкрадчивому шепоту ветра, он нашептывал что-то родное, хорошее…       Осознала она себя лишь когда сумерки напустили на поле тень. Стоящая посреди поля фигура терялась в огромном алом зареве маков. Ветер унялся. Воздух был сладким, пьянящим. Тишина кружила голову и даже стучащее во всю по-прежнему живое горячее сердце не могло заглушить ее.       Смотрящая за однообразный горизонт фигура подрагивала. Было достаточно темно, но девушка почему-то знала, что поле не закончится, в какую бы сторону она не решилась идти. Кровавое поле простиралось на сотни миль, она силилась озираться, но крутясь на месте, так и не смогла понять, куда ее взгляд был направлен первоначально. Темное безоблачное небо над ней беззвучно смеялось, плескалось, резвилось, дрожало в глазах, игриво убегая. Ей было странно. И страшно. Страшно хотелось уснуть. Продираясь сквозь заросли маков она все глубже увязала в забытие. Казалось, чем дольше она идет, тем выше алеют цветы, заливая пространство багряным резким светом. Было очень тихо. Будто все живое давным-давно вымерло, погрязло в пучине оков, не в силах сопротивляться манящему полю, лежало кроваво-мертвое в холодной земле, питая собой новые пугающие заросли маков, как тина покрывает утопленников, ставших вечными пленниками болота.       Задыхаясь иногда девушка срывалась на бег, стебли хлестали ее голые ноги, оставляя кровавые отметины, подавляли ее медленно и мучительно. Впервые она не чувствовала времени — она рухнула и не знала, сколько лет она бежала, шла и снова бежала. Сколько секунд она мыслила, сколько дней ее сознания отняли грубые лепестки. Она вспоминала бабушку. Она умерла безумно давно, но ее книга сказок все еще жила, на полке в старом дряхлом доме воспоминаний, куда пути уже не было, куда она не пошла бы даже во имя смерти. Ненавистная сказка была о девочке, мечтающей вернутся к родителям. Девочка в ней преодолевала долгий путь к волшебнику, встречала много помощников на своем пути, но в итоге оказывалась много-много раз вечно погребенной на маковом поле, воссоединяясь с погибшими родителями.       Это было до слез красиво. Снова и снова открывая глаза она видела лишь багровый туман, окутывавший Все. Шелковая долина, сколь бесконечная, столь иллюзорная, полная лжи и смерти. Гнетущий малиновый ад, поражающий рассудок и таящий опасность. В каждой травинке, в каждом проклятом цветке был этот мерзкий запах, проникающий в плоть, отравляющий разум, ядовитый, несущий боль и ужас, умиротворение и спокойствие.       Дыхание прерывалось, вздохи кричали, а выдохи угасали, подчинялись зловонному дыму цветов и уносились выше. Дорожки слез покрылись льдом ночи и невыносимо жгли щеки. Девушка как в кошмарном сне вытирала их ладонями, но они не думали испаряться, свирепствуя, рождая новые приливы паники и беззвучного неконтролируемого крика.       Отчаяние исходило взрывными волнами, напитывало все неживое на этом поле жизнью, стенало и металось, съедалось жадными растениями, превращаясь в крошечную пыль алчности, желчи, напитывающей тяжелый воздух вокруг.       Когда кислород сменился огненным инеем и стало совсем невозможно дышать, уже бессильное тело плашмя лежало, сминая траву на ледяных комьях грязи. Каждый вдох приносил жгучую боль, раздирал горло, ядом разъедал глотку, забирался в легкие, убивал изнутри, щипал кожу, слепил глаза. Пламя внутри оставляло ожоги, хрипы и кашель раззадоривали легкий ветерок на короткие мгновения, а потом затихали.       Теряя сознание, сливаясь с болью в единое целое, она слышала суровый жестокий голос, ясный и властный, низкий, но несколько выразительный, чеканивший нечто определенное ей позже как «просыпайся». Сначала негромкое, позже оглушительно резкое и неприятное. А еще она чувствовала силу, огромную и непоколебимую, безжалостную и непобедимую. Сила пыталась вырвать ее желудок из тела. Сдавливала все органы подряд. Давила и кромсала. Разрывая ее изнутри на мелкие кусочки.       Сквозь рыдания из горла вырвалась хриплый визг. Крики заполнили голову. Барабанные перепонки трещали от напряжения. В какой-то момент не было ничего кроме обезумевшего крика, осязаемого совсем также, как трава, комья холода и удушья от сковавшей всю волю боли. Он был огромным, густым и темным, крик нарастал, становясь величественным туманным облаком. Она перестала видеть что-либо. И через мгновение ее там уже не было.       

       ***

      Она проснулась и её стошнило, прямо на старый дедушкин ковер. Отвратительно. Её просто выворачивало наизнанку снова и снова. Адская боль где-то в области желудка никак не унималась, разгораясь все сильнее, пока ей не показалось что она теряет сознание. Вспомнив, сколько таблеток снотворного было выпито вчера вечером, она разрыдалась. Сидела на полу и ревела, захлёбываюсь в слезах.       Снотворное. Вчера его было слишком много.       Соседи могли услышать хриплый кашель и слабые визги; в месте, где она снимала квартиру, во всех домах, стены были сделаны из тончайшего картона. Ее всегда это вводило в панику, вынуждая рыдать, стиснув зубы, но сейчас все было настолько ужасно, что она забыла о боли, соседях, о глупом бывшем, которого никак не могла отпустить.       ‎Еë заплывший слезами взгляд споткнулся о настенные часы: шесть тридцать. Судя по Луне, выглядывающей сквозь щели между плотными шторами, вечера. Подавив все подлые рефлексы при виде скудного содержимого холодильника, решив добить себя полностью и окончательно, почувствовала при этом некоторое приятное покалывание в животе и спешно вышла из подъезда. Проклятая слякоть и зыбкий осенний ветер почти пробудили неприятные воспоминания, и она значительно усилила шаг, почти срываясь на бег, пока не ощутила всем естеством резкий, терзающий все органы чувств запах никотина и перегара.       ‎Алкоголь привёл её в чувство. Медленно прикрыв веки она сосредоточилась, но той части сознания, что вечно блокировалась ей самой же.       ‎Самый болезненный и травмирующий опыт пылился под натиском цепей и замков, где-то очень далеко, за каменными стенами, а может быть в темном, заросшем плющом лабиринте, куда не пускают комья тумана и полчища старых змей.       ‎Она долго бродила по тихим отрешенным улочкам, откинувшись на грязное кресло в просаленном баре, покрытая мхом брусчатка иногда шипела, а заброшенные дома, спрятанные высокими заборами, поскрипывая, напевали какую-то неуютную мелодию, она пару раз начинала им подпевать, но скрипы тогда угасали и тянущееся безмолвие затягивало ее, пытаясь сбить с намеченного пути.       ‎Почти сразу она нашла свой сон. Такой неясный и пугающий, она долго перебирала его в своём пьяном сознании, крутила и обдумывала, чувствовала росу кончиками пальцев, пока явственно не поняла, что начинает его терять. Он таял, распадался на кусочки и превращался в пыль.       ‎Она в первые чувствовала себя прекрасно, окутанная дремой, не таящей в себе страха, знакомой, дарящей наслаждение и желанную потерю земли под ногами.       ‎Клубы дыма вертелись, но мгновенно улетели, когда владелец в поздний час решил приоткрыть доселе запертое окошко. Пахнуло маками. А больше она ничего не помнила.

      ‎ ***

      ‎Отдел следственного комитета был несколько скучным и мрачным. Кора давно смирилась что в жизни рабочий кабинет среднестатистического следователя мало чем напоминает захламленное документами, нитками и фотографиями пространство из её любимых популярных детективных сериалов, где сценарист и режиссер перестарались с нуаром, и только снимая последнюю сцену договорились, кто же будет главным злодеем. Коридоры были обклеены пустыми объявлениями и документами, освещались лишь светом из окна в конце коридора. Как будто государство сильно берегло электроэнергию. Кора была уже в шаге от того чтобы постучаться в первую попавшуюся дверь и спросить начальство, слишком неловко она чувствовала себя средь узких стен и потрепанных лавочек, лишней и нежеланной.       ‎- Практикантка? — голос позади заставил её дернуться и неуклюже повернуться. Мужчина выглядел визуально приятно, но что-то было в нём такое, отталкивающее. «Дело даже не в усиках» — подумала Кора. Мужчина прищуривался — с высоты его роста ему сложно было разглядывать припуганную девушку. Он шумно вздохнул, и только после этого гостья опомнилась, пристыженно выпалив нечто расцененное им как согласие.       ‎Кабинет начальника следственного отдела к счастью был подписан, и молчаливый проводник не утруждал себя объяснениями.       ‎"Э. И. Смит». С похмелья сложно было заставлять себя думать, Кора чувствовала себя уставшей и почти убитой, но последними усилиями воли, напрягась, сконцентрировалась. Пелена с глаз пропала, и она смогла пристально осмотреть рабочее место, пока неразговорчивый государственный работник вёл шепотливые переговоры со своим боссом.       ‎Чистота, уют, папки, сложенные у края стола стопочкой. Стеклянный шкафчик с наградами, слева от увесистой полки с книгами примостился небольшой медный сейф, ключ лежал на нём сверху.       ‎- Что значит не можешь? — Смит говорил с заметным нажимом. Ноги девушки слегка подкосились от силы, скрывающийся в низком голосе. Холодный, раздражённый совсем чуть-чуть взгляд был направлен на подчинённого. Тело начальника было расслаблено, правая рука сомкнулась на паре листочков — характеристика студентки. Кора уже видела её: не сказать, что информация в документе была положительной, невероятное количество прогулов давало о себе знать негативными для карьеры бумажными последствиями. Вероятно, сидящий за столом тоже был весьма удивлен распределением практикантов в этом году. Но в данный момент его волновало не это.       ‎Начальника районного отделения Кора так и представляла, он соединял в себе толику равнодушия, умение властвовать и потрясающе выделяющийся дар руководителя. Последний сквозил в каждом его действии, в каждом вздохе и слове.       ‎Смит был молод и крепок. Страшил и притягивал. Кору он сразу заинтересовал.       ‎- Дело Охранника стопорилось долгое время. Нашлись новые источники. Просто невозможно сейчас приостановить следствие, — высокий спутник не сдавался, отвечал бегло, не переставая сдерживать взгляд начальника своим. Он не казался наглым. Скорее упертым и знающим профессионалом. — Считаю себя в праве передать свой долг Аккерману.       ‎Смит тяжело вздохнул и расстегнул пуговицу рубашки. Протер глаза; сейчас он выглядел уже не таким стойким как мгновение назад.       ‎- Майк, никогда такого не будет, он быстрее уволится, — выдохнул Смит.       ‎- Пусть детей учит сотрудник со стопроцентной раскрываемостью, — гнул свою негнущуюся линию Майк.       ‎- Не ерничай, — серьезно произнёс начальник, снова потянувшись пальцами к глазам, но вовремя себя одернув. — Свободен.       ‎Кора, забывшись, громко сглотнула. Воздух в комнате немного сгустился в результате краткого неудобного диалога. Девушка робко мяла в руках рукава невыглаженной рубашки и всеми силами пыталась напустить непринужденный вид, всячески изобразить, что она ни разу не подслушивала. Кора с увлечением рассматривала корешки книг, сильно не отходя от места, где её оставили. Мысли летали по голове не останавливаясь. Ей было непривычно ощущать себя обузой. После совсем уж далекого детства она не позволяла себе быть хоть немного зависимой и нуждающейся. Жгутом стянуло ребра и, когда Майк все же ушёл, кажется, она потеряла дар речи окончательно. На экзамене по истории права она чувствовала себя более свободно и комфортно, чем здесь. Как преступница, ей богу.       ‎Яркие зелёные глаза медленно изучали девушку, иногда косясь в сторону бумажек. «А глаз у человека наметан, такой цепкий. Приторно суровый. . . " — Кора не придумала ничего лучше ответного тяжёлого взора, но дался он ей непросто.       ‎- Декан о тебе интересные вещи рассказал.       ‎- Представляю.       ‎- Как ты поняла, все мои следователи отказались тебя стажировать, — Смит перешел на безразличный тон. — Что же. . . — Эрвин призадумался. Если снова придется оправдываться перед Закклаем, ему точно не отделаться дружеским дисциплинарным взысканием. Долгие, весьма неутешительные своим содержанием разговоры с верховными маячили перед ним уже не первый год. Государственные учреждения вынуждены сотрудничать с университетами — единственный факт, мешающий его повышению, к которому он и не стремился в общем-то. Эрвин конечно утрировал. После сокращения штата работников, занимающихся столь неблагодарным делом, их отдел в значительной степени подвергался вечной критике. Но не падал окончательно, спасибо Леви. «Талант не пропьешь» — подумал он, воспоминания о том, как утро его подчинённого не задалось, судя по хриплому голосу в трубке, утверждающему, что сегодня тот будет отсыпаться. Леви хорошо выполнял свою работу, очень хорошо. Именно поэтому подобное поведение ему прощалось время от времени. В отличие от практикантки, что удивленными большими глазами испепеляла полковника без всякого стыда.       ‎- Полагаю для тебя будет большим подвигом понравится нашему майору, — Смит всучил ей её дело и кивком указал на закрытую Майком дверь. — Вверх по лестнице и направо по коридору, пока не упрешься.       Густая тревога потом скатилась по позвоночнику и Кору уже порядком отпустило, она поступью отправилась к двери, но потянувшись ладонью к ручке за спиной услышала:       — И еще кое-что — в нетрезвом состоянии порог здания не переступать.       Она вышла.       Подышать свежим воздухом было тактически верным решением. Осенний воздух кружил голову. Влажный, родной и теплый он наполнял легкие. Неподалеку вдоль асфальта были высажены деревья, многие уже полностью голые, тусклые, с копной опавших листьев вокруг. Небо было серым и пасмурным, Кора вспоминала один день из своей жизни, утро которого выдалось точно таким же. Скудный дождь начал шуметь, волосы девушки потихоньку становились мокрыми.       Уныние и меланхолия снова прокрадывались в душу, но она гнала апатию, стараясь думать о чем-то светлом…       Светлого в ее жизни, конечно, особенно не находилось. Одиночество изнуряло. С тех пор как она жила одна, каждый миг силилась удержать последние социальные связи с миром. Но их остатки быстро и верно утекали сквозь пальцы словно песок.       Она сделала все так, как сказал ей полковник. Кабинет был открыт, хоть дверь и поддалась не с первого раза. Старая потрепанная деревянная дверь. Финансирование, даже если оно и было, явно никак не отразилось на состоянии помещений внутри этого мощного внушающего трепет здания.       Она огляделась, теперь она четко осознавала, что в кабинете начальника не было чисто. Чисто было здесь. Свежий воздух при закрытом окне: полное отсутствие пыли. Папки дел разложенные по алфавиту, идеально чистые поверхности. Милые хорошо отпаренные занавески обрамляли сверкающие стекла. Лишь на столе был небольшой беспорядок, человек очень торопился, когда уходил отсюда в последний раз.       Это была полная противоположность квартиры, в которой Кора жила. Последние месяцы ей тяжело было вставать с постели по утрам, не говоря уже об уборке.       Прошло несколько минут прежде чем ее любопытство окончательно победило. Сначала она соблюдала некоторые правила этикета и стоя сверху рассматривала документы, разложенные небрежно на рабочем столе удивительного майора. Она бегло осматривала иллюстрации с фотороботами и фотографиями осужденных и подозреваемых. В качестве главного ведущего каждого дела значился Аккерман. Что ж, тот самый.       Позже, когда часы уже близились к вечеру, она села в приятное для осанки кресло и уже не стесняясь листала журналы, в которых раскрытые преступления предавались огласке.              В таком положении ее застали. Увлеченная, она не успела среагировать на быстро приближающиеся шаги и звуки резкого открывания двери.       Она никогда его не видела, но сразу поняла, кто перед ней. Уставший взгляд, тяжелые локоны волос, норовящие залезть в глаза при движении. Широкий торс, хорошо облицованный белоснежной хлопковой рубашкой. Он был не брит, несколько угрюм и напряжен, напряжение выдавали губы, сомкнутые в тонкую линию.       Веки незнакомцы едва заметно приподнялись, когда он обратил внимание на нежданную гостью, так непристойно ворвавшуюся в его личное пространство. Прикрыв дверь, он наблюдал, как она неловко выпрыгнула из кресла и вышла из-за стола.       — Нашла что-то интересное? — полу-грубо полу-насмешливо спросил майор.       Это было очень странное чувство. Что-то неуловимо знакомое было в его фигуре. В его движениях, в его походке. В его голосе…       Болезненно знакомый голос. Болезненно.       Коре казалось, что внутри нее скапливаются искры, лопаются как попкорн, накапливаются, еще немного и они взрывной волной вырвутся на волю. Она забыла о своем проступке, почти забыла, зачем сюда пришла. Перед ней стоял обычный незнакомый мужчина. Стоял и неосознанно крал кислород из ее легких. «Нашла что-то интересное?» — повторялось в голове, эхом отскакивая от стенок черепа. Она потеряла мысли. Снова она их теряла. Снова жестокий голос заполнял все пространство. Топил заживо. Нахлынувшие эмоции ей точно не удалось скрыть. Аккерман чувствовал ее полнейшее замешательство, но никак не мог понять откуда оно взялось. Он как будто буднично ее осматривал и терпеливо ждал, пока она придет в себя.       — Да, — через несколько долгих секунд она таки ответила на вопрос детектива. — Пропажа сорока человек. Так и не раскрыта. А еще показания свидетелей кажутся полным бредом.       Собеседник с серьезным видом поджал губы.       — Эрвин доложил кто ты, — он будто проигнорировал. — Так вот насчет твоей практики…       Его перебил очень резкий звонок телефона. Нахмурив брови, ловким движением пальцев он прислонил его к уху.       — Эрвин?       С каждым сказанным по ту сторону провода словом лицо Леви приобретало все более мрачный вид. Кора не могла слышать разговора, но холод от взгляда Аккермана заставил ее поежиться.       — А это обязательно? — в конце диалога выдал майор. Смиренная обреченность слышалась в его голосе еще до получения ответа.       — Понял. Собирайся, у тебя две минуты, — это было сказано уже громче, в направлении по-прежнему стоящей возле стола студентки.       — Что случилось? — как-то даже по-детски, наивный вопрос не удивил собеседника.       — Труп, — просто сказал он и в мгновение ока скрылся за той самой дверью.       Она впервые сидела внутри полицейской машины. С ребяческим интересом она осматривала внутренности, которые в целом никак не отличались от внутренностей простецкого автомобиля любого ее одногруппника.       Пустое отжившее свое заброшенное здание уныло стояло посреди подобных ему. Темное время суток, промерзлая осень придавали его пугающей натуре нотки печали, навевали тоску и уныние. Разруха и моральное разложение. Наверняка сейчас это обыкновенный притон, никто не будет удивлен, что именно здесь найден труп.       Запах гнили ударил в нос, когда она только вышла из автомобиля. Наверняка ее не пустят внутрь. Служебная тайна. Или что-нибудь подобное. Ей еще ничего не объяснили, не наградили правами сотрудника.       — Твоя практика начинается сейчас, — Майк подошел к ней, и, не найдя в глазах страха, направился в сторону дома. Аккермана поблизости не обнаружилась, и Кора последовала в след за мужчиной прямо к дыре в деревянной стене, именуемой когда-то дверью.       Не просто запах гнили — неконтролируемый смрад везде и повсюду заставлял глаза слезится, а руки прикрывать нос в тщетных попытках не выкинуть содержимое желудка наружу.       Скрипучий темный коридор был освещен тусклой на удивление работающей лампой на потолке и вел напрямик в просторный зал. Покрытые паутиной столы и стулья намекали на то, что это место когда-то было кухней или столовой. Кора посмотрела на это отвратное место с другой стороны — как на дряхлый, но прежде богато обставленный особняк. Здание не было столь большим, чтобы заподозрить это заранее. Тем не менее бархатная — ныне заплесневевшая обивка дивана наверняка выглядела в свои лучшие годы очень неплохо. Чуть дальше в полумраке с фонарями стояли смутно знакомый майор, Майк и женщина криминалист. Она была наиболее подвижна и разговаривала громче всех из этой компании. Иногда из ее рта слышались удивленные возгласы, но разобрать их было сложно, расстояние и шум на улице серьезно мешали.       Чувствовала Кора себя крайне противно. Но впервые в ее жизни чувство отвращение совместилось с неистовым, почти животным интересом своими глазами увидеть, что следователи так несмело осматривают.       Это была голая женщина. Вернее, это когда-то было женщиной. Ныне это было белое как мел тело: кости были обтянуты кожей настолько плотно, что она вот-вот уже была готова порваться. Язвы на теле выглядели как черные дыры, обрамленные плотью, кровью и чем-то скользким и, как казалось, дико вонючим. Волосы превратились в безжизненные седые нитки, клочьями сползающими по спине. На ногах и руках тоже было неестественно много волос, будто ее морили холодом, хотя в доме всеми чувствовалась аномальная жара. Женщина лежала на столе, свернувшись в клубочек. Не видны были следы насилия, все выглядело так, будто она сама прилегла на часок другой и заснула мертвым сном, обледенев и иссохнув, как старуха, прямо на этом обеденном лежбище.       Желудок Коры свернулся в тугой узел. Настолько мерзкое притягательное зрелище ни на секунду не теряло ее пристального взгляда.       — Смотрите, — приглушенно сказала девушка, но полицейские рядом вздрогнув обернулись, после незамедлительно перевели взгляд в направлении ее пальца. На самом верху величественной стены, прямо под самым потолком была нацарапана фраза. Кора могла подумать, что дерево соскребали тупым ножом, но присмотревшись, она поняла, что настолько неаккуратно сделать это можно разве что ногтями или зубами. Неясные символы образовали неясные слова — что-то между детскими рисунками и иероглифами. Простые геометрические слова, сливающиеся в замысловатый узор. После нескольких символов и пробелов более четко было начертано «12».       Секунду спустя здание незамедлительно начало рушится, словно кто-то дал ему команду. Доски со второго этажи начали крошится, а после громко падать на пол первого. Стены начали крениться. Послышался визг, скрип и грохот. Замершая на считанные мгновения девушка была приведена в чувство резким рывком. С заплывшим взглядом и дрожащими руками Кора выбежала на улицу. И только там ее снова вырвало.