Почему?

С ног до головы мокрый мужчина откашлял воду и исподлобья посмотрел перед собой. Дверь открылась, на него упала полоса света, и он сощурился, поднимая голову. В дверном проёме появился силуэт человека. – Ну, здравствуй. – произнёс пришедший. – И тебе добрый день, принц. – хрипловато и спокойно ответил мужчина. – Какой я принц.  – Не прибедняйся. Ты никогда не забываешь о том, кто ты. А неплохая лодочка. – Да. ВМФ Британской империи не отказался бы, верно? – принц зажёг свет и прошёл в каюту.  – Конечно.  – Вы ведь хотели его затопить, или?. – Можно было бы потом поднять на поверхность. Но, разумеется, предпочтительнее было захватить.  – И ты бы, конечно, стал претендовать на пост помощника капитана? – А вот не угадал, принц.  – Что так? – Лодочка симпатичная, но жить в ней?. Всё одно, что в консервной банке. Я, знаешь ли, люблю свободу. Как и ты. Но только ты мог из любви к свободе обречь себя на добровольное заточение. – Что делать, во мне всегда была склонность к парадоксам. Лучше жить, как ты выразился “в консервной банке”, чем кланяться кому-то на Земле.  – А ты не изменился, Даккар. – Ты тоже.  – Зачем ты вытащил меня из моря? – А ты недоволен этим? Что же, если тебе больше нравится быть утопленным, я тебя утоплю.  – Это сделать ты всегда успеешь.  – А вытащил я тебя потому, что хотел поговорить. – Вот оно как? – Да.  – А я-то считал, что ты больше всего на свете желал бы не поговорить, а убить меня. – Ну, много времени прошло. Кое-что в памяти и сгладились.  – Не скромничай. Память у тебя прекрасная. Особенно, когда дело касается твоих врагов.  – Не буду таить, раньше, лет этак десять назад, мне хотелось придушить тебя своими руками.  – А что, теперь что-то поменялось? – Вот не поверишь, но действительно поменялось. Может, море на меня благотворно повлияло, но сейчас я уже не испытываю такого гнева.  – Ко всем нам? Ты так великодушно прощаешь? – Я ничего не сказал о прощении. Есть вещи, за которые не прощают. Такие обиды смывают кровью. И говорю я не о всех вас, а о тебе персонально. – Ты испытываешь ко мне симпатию? – А ты снова делаешь неверные выводы из сказанного мною. О какой симпатии тут может идти речь? Но ты чуть менее мерзкий, чем они, поэтому я тебя вытащил. – О, мне принять это как комплимент? – Принимай, как хочешь.  – Разве это единственная причина? – Нет. Я все эти годы хотел спросить… – Что? – Ладно, это потом. И вот что ещё… Что в мире знают о Наутилусе? – Они уже не считают его китом.  – Это понятно. А о моей личности? Никто не проводил параллель между принцем Даккаром и капитаном Наутилуса? – Да нет. Где им в Европе знать всех мятежных князьков. Бунро, правда, о чём-то догадывался. Часто говорил о тебе. Ему не верили, смеялись. Зря.  – Да, он всегда был догадливым. – Его подвела его неуёмная фантазия. Он фантазировал, вместо того, чтобы просто делать то, что нужно. Вместо того, чтобы расстрелять тебя, он начал выдумывать “гениальный план” твоего укрощения. Впрочем, не тебе сетовать на его фантазию – благодаря ей ты смог сбежать. Ну-ну, не морщись. Сам знаешь, что это так. Мне вообще казалось, что он на тебя глаз положил. Знаешь, как в этих любовных романах, где разбойник влюбляется в хорошенькую пленницу.  – К рыбам захотел?..  – К рыбам я всегда успею. Но ты правда его заинтересовал. Повезло тебе родиться таким красавцем.  – И ты называешь это везением?.. Учитывая то, как он на меня смотрел? Мерзость…  – Ну, не скажи… Если бы ты ему не нравился, он бы тебя казнил, и дело с концом.  – А может, лучше казнь, чем то, что он мне готовил.  – Что он тебе готовил? Ну, правителем бы тебя не оставили, даже номинальным. От тебя бы всё время ждали какой-нибудь выходки. Скорее всего, тебе отдали бы твой дворец, да и держали бы там под стражей. Тебе бы не понравилось.  – Вот именно.  – Кстати, правда, что ты держишь здесь пленников? – Уже нет, но держал. Сейчас они где-то на берегу Норвегии.  – Сбежали? – Да. – Как же ты проглядел? – Я их не проглядел, а я их отпустил. – Что за внезапное милосердие? – Обстоятельства изменились.  – Смотри, как бы эти трое не сдали тебя на берегу. – Им особо нечего обо мне рассказывать. А с каких это пор ты беспокоишься обо мне? – Да мне-то наплевать. – Вот это больше на тебя похоже. Ты всегда искал места получше, да поуютнее. Не знаю, с чего вдруг ты оказался на том фрегате. – По долгу службы. Но ты прав, я не хотел ехать. Может быть, догадывался, чем это закончится.  – Ну, для тебя всё закончилось не так уж плохо.  – Это как посмотреть. Не люблю, знаешь ли, зависеть от чужой воли. Как и ты сам. – Скажи мне… Это правда, что ты… Ну, выгораживал, что-ли, мою семью перед полковником? Почему?.. – Ты мне понравился. Не хотелось видеть тебя сломленным. Есть в тебе что-то необузданное, диковатое. Экзотика. Бунро тоже это в тебе видел. Он же был своего рода ценитель, эстет. Ему хотелось иметь при себе тебя, как диковинного зверя с далёких островов. За твою голову была назначена награда, но видеть твою красивую башку отдельно от тела не хотел ни Бунро, ни я. Ну, и вот что мы имеем в результате… Бунро много фантазировал, и это его погубило.  – Да. Ну, а с тобой ты что прикажешь мне делать?  – А что хочешь. Ты хозяин. Право победителя, знаешь ли…  – Тебе настолько плевать на свою участь? – Нет, но что это меняет? Ты хочешь, чтобы я умолял тебя? А ты бы стал умолять о пощаде? Никогда. Вот и я не стану.  – А тебе не чуждо благородство. Ты, оказывается, можешь достойно встретить казнь.  – А ты думал, что только вы, сипаи, на это способны? Кстати, ты хорошо держался перед пушкой. Я тогда позавидовал. Неужели ты не боялся? – Смысл бояться того, чего не изменить?  – А всё-таки? – Жалко было жизни. Ну, я старался не думать, что со мной будет, когда пушка выстрелит. После такого от человека почти ничего не остаётся.  – Ты веришь в то, что после такой казни душа человека тоже погибает? Ведь у вас, в индуизме… – Нет, не верю.  – Что-то я не видел на твоём лице особой радости, когда тебя не расстреляли… – Да ты помнишь, что там было?! Я тогда думал, что лучше бы расстреляли, чем самому видеть это… Дым, порох, кругом ошмётки плоти, кровища, запах соответственный. – его передёрнуло, одна половина лица странно искривилась.  – Помню. Самого мутило.  – Вот, а представь, каково мне. Это же мои друзья… – Я понимаю. – Ни черта ты не понимаешь. Сам бы прошёл через такое – может, понял бы.  Британец промолчал. – Ладно, побудешь пока здесь. Там решим. Капитан вышел, щёлкнул замком двери. Он не понимал этого человека. Позже к нему подошёл матрос из команды. – Господин капитан! – Да, Лакшман. Что ты хотел? – Послушай, не убивай его.  – Да я не собирался. Но я правда не знаю, что с ним делать. Я помню, что он выгораживал мою семью перед Бунро, по каким-то причинам. Не могу понять, почему.  – Я знаю, почему. Разговоры ходили, будто бы тогда в Канпуре, его семью… Он, наверное, не хотел, чтобы твою тоже.  – Что?.. Это правда?  – Так я слышал.  Несколько часов после этого капитан ходил кругами по каюте, и не мог найти себе места.  – Скажи мне, – наконец произнёс он с порога, открывая дверь в каюту пленника, – Это правда, что…  – Да. – глухо ответил пленник.  – Прости, я… не знал. Слушай, поверь мне, меня не было в Канпуре. Клянусь тебе всем, что для меня свято.  – Знаю. Но мне от этого не легче.  – А я ещё сказал, что ты ни черта не понимаешь…