Ссоры и примирения

– Слушай, орёл! Тебе бы вовсе не в сыщики, а в адвокаты надо было идти! Был бы на своём месте! – Значит, сейчас я, по-твоему, не на своём? – Да не психуй ты… – Нет, ты послушай меня. Ты никогда не признаешь свою неправоту. Ты для этого слишком гордый. Даже в случае с Груздевым… – Ты всегда будешь мне о нём напоминать?!  – Если ты будешь вести себя так, как тогда, то буду. – тихо, но твёрдо сказал Володя. – Ах, вот оно что? Ты мне условия ставить? Ну, и что, по твоему, я не должен делать? – обманчиво-ласковым голосом протянул Глеб. Но глаза были злые, колючие.  – Ты не должен кидаться на первого попавшегося подозреваемого. – Это я-то кидаюсь? – Да, ты.  – Вот оно что… Ну, тогда конечно. Тебе ведь лучше знать. – Глеб насмешливо фыркнул. – Сам в МУРе без году неделю, а уже что-то мне предъявляет.  – Да, Глеб, я… – Нет, ты дослушай. Значит так. Я старший по званию. А потому помалкивай… – Глеб!.. – Помалкивай, тебе говорят.  – Если бы я помалкивал, как ты велишь, то Груздева бы расстреляли без вины.  – Ты, я смотрю, стал больно много о себе думать, а? Может, выгнать тогда меня к чёртовой матери из МУРа, оставить только тебя. И без меня справишься, верно?  – Да я вовсе не это… – А мне кажется, именно это. Так что учтите, товарищ Шарапов, что начальник Ваш – я. И слушать всякого салагу я не буду…  – А я не стану больше работать с тобой. Завтра же заявление на стол. И прощай к чёртовой матери! – Пожалуйста. Володя накинул пальто и выскочил из комнаты. Сколько раз так уже было. Он спустился по лестнице, вышел из подъезда.  Уже наступил вечер, стемнело. Володя постоял, размеренно подышал, чтобы успокоиться. Возвращаться в комнату не хотелось.  Володя медленно пошёл от коммуналки. На улицах движение приостановилось, иногда проезжали машины. Он прошёл по железному мосту, под которым блестела вода. На том берегу в тёмно-синем небе виднелась горящая красная звезда. Здания выделялись, словно вырезанные из чёрной бумаги. Нет, конечно, никуда он от Глеба не уйдёт, что бы тот ни сделал. Это Володя давно понял. Грозился же заявлением об уходе только во время ссор.  Хорошо было ходить вот так одному ночью. Гнев прошёл. Мысли текли неторопливо.  Трамваи уже не ходили, потому Володя шагал пешком. Ему сейчас это было нужно. Одиночество, собственные думы.  Хотелось уйти как можно дальше от всего – проблем, конфликтов с другом.  Он незаметно для себя очутился в парке. Листья деревьев тихо шелестели от ночного ветра. Володя сел на скамейку, вобрал голову в плечи, замер.  Глаза закрывались, мысли исчезали. В парке было тихо, никого, кроме него. Наверное, он задремал.  Резко открыл глаза, вздрогнул. Темно, листья всё так же шелестят над головой. Вгляделся в циферблат наручных часов. Он слабо белел, стрелок не было видно. Ладно, в любом случае, уже очень поздно. Когда он ушёл, было одиннадцать. Сколько ходил? Часа три, наверное.  Володя поднялся со скамейки, пошёл домой.  В подъезде, ощупью хватаясь за перила, поднялся по лестнице. Прошёл по коридору, миновал общую кухню. Соседская пятнистая кошка шарахнулась было от него, но потом, узнав, принялась тереться об ноги.  Открыл дверь их комнаты. Их… Своей же, нет? Видимо, уже их с Глебом комнаты.  Пахну́ло теплом, одеколоном Глеба. Свет зажигать не стал, так как друг спит. Снял плащ, повесил на гвоздь у двери. – Явился. Наконец-то. И где ты шляешься? – хриплый шёпот из темноты, со стороны дивана. – Я… Разбудил тебя? – Поспишь тут с тобой. Убёг, да и пропал. Пол третьего ночи, да ты соображаешь или нет? Володя прошёл мимо дивана. Глеб, как было видно, лежал, приподнявшись на локте. Схватил его за руку, притянул. – Слышь, чего, Володька… – замолчал, сжимал его ладонь. И так было понятно. – Глупо получилось… – улыбнулся Володя, садясь рядом. – Но признайся, что был неправ… – Нет, иди ты… Не дорос мои методы критиковать… Ишь, ты… – Глеб!.. – Володя мог бы привести ему ещё много аргументов, что он неправ. Он бы это и сделал, если бы не рука Глеба, которая вплелась в его волосы и потянула вперёд. Пальцы, сжимающие его каштановые пряди не больно, но крепко. Горячие губы, не дающие ему говорить.  Глеб обхватывал его лицо ладонями, гладил щёки, шею. Проводил указательным пальцем по шраму над бровью.  – Молчи-молчи… Ты такой хороший, когда молчишь. – хриплым шёпотом на ухо. – Глеб… Ну ты зараза… Я ведь про заявление-то…  – Подавай-подавай. Ага. А я не подпишу.