Не его любовь

Спустя несколько лет в царстве Сумеру наконец вновь проводился фестиваль в честь богини мудрости Руккхадеваты. Воздух, ещё недавно пропитанный пылью разрушений и страхом, теперь звенел музыкой, смехом и ароматом сладостей. Город, залечив раны, старался вспомнить вкус мира. В гуще праздничной толпы, затерянные среди обычных горожан, трое скрывались под простыми плащами с глубокими капюшонами. Нахида, откинув капюшон в тени лавки со сладостями, с наслаждением уплетала воздушные шарики из рисовой муки. Та же самая улыбка, что и тогда, озаряла её лицо, но теперь в её глазах читалась не беспечность, а глубокая, умиротворённая грусть. Она была одна, и в этом одиночестве была не горькая изоляция, а выстраданная свобода. Её взгляд нашел на главной сцене повзрослевшую, ещё более великолепную Нилу. Танец танцовщицы был всё таким же завораживающим, рассказывая историю не только о мудрости богини, но и о стойкости, о способности восставать из пепла. Нахида смотрела и вспоминала. Вспоминала ту себя, испуганную молодую жену, сжимающую букет цветов ненастоящей любви. В её сердце не было горечи, лишь тихая, светлая печаль по тому несостоявшемуся будущему и тихая радость за то настоящее, которое они всё же сумели отвоевать. Неподалёку Аль-Хайтам и Кавех паслись у лотка с редкими цветами. Под плащами их пальцы были сплетены — жестокий, запретный когда-то жест, ставший теперь их тихим правом. Аль-Хайтам, чьё лицо обычно хранило ледяную маску правителя, сейчас светилось непривычной, беззаботной улыбкой. Он ткнул пальцем в сторону корзины с лунными лотосами, их белоснежные лепестки отливали перламутром в свете фонарей. — Для тебя, — сказал он просто, протягивая Кавеху весь букет. Не один цветок, не скромный букет, как жест для чужих глаз, а щедрый, роскошный букет. Символ любви, наконец-то подаренный открыто, хоть и под сенью ночи. Кавех принял цветы, и его ярко-оранжевые глаза, всегда такие яростные или печальные, теперь сияли чистым, безудержным счастьем. Он не сказал ни слова. Он лишь отвёл Аль-Хайтама в укромный уголок между двумя ярко украшенными лавками с товарами, где их не видел никто, кроме лунного света. И там, в тени праздника, он впился в его губы чувственным, страстным поцелуем. Это был не поцелуй украдкой, не поцелуй отчаяния. Это был поцелуй обладания, радости, долгожданного и выстраданного права. Поцелуй, за который была заплачена цена в крови и пепле, но который теперь принадлежал только им. Они были счастливы. В этот миг, в этом шуме фестиваля, под аркой из разноцветных фонарей, они были просто двумя людьми, любящими друг друга. Их победа была пирровой. Они заплатили за неё отцами, стабильностью, невинными жизнями и не высказанной болью, что навсегда останется шрамом на душе каждого в этом городе. Но сегодня, под аккорды музыки и радостные возгласы народа, который они спасли и над которым они правили, они позволили себе быть просто счастливыми. Ненадолго. Украдкой. Но — по-настоящему. И где-то в толпе, до них донёсся смех Нахиды — лёгкий, как звон колокольчика, и на этот раз абсолютно искренний.