Тяжёлый день в фбр

Вечер в кабинете инспектора ФБР вымирал вместе с солнцем, уступая место синим сумеркам и холодному свету настольной лампы. Горы папок, отчетов и следственных дел образовывали хрупкие башни на столе, служившие немым укором всем, кто думал о личной жизни. Сырок, откинувшись на спинку своего кожаного кресла, с силой терла переносицу, пытаясь прогнать накопившуюся за день головную боль. Ковш, ее лучший агент и, что уж там, единственный человек, с кем она могла позволить себе расслабиться, сидел напротив, развалившись на стуле. Он наблюдал за ней, его привычно-наглый взгляд скользил по ее уставшему лицу, спутанным волосам, расстегнутой на одну пуговицу блузке. — Заебись день, да? — хрипло бросил он, ломая тишину. — Не то слово, — выдохнула она, даже не открывая глаз. — Еще неделя таких, и я поставлю рекорд по отстрелу собственных сотрудников за херню в отчетах. Он усмехнулся, оттолкнулся от стола и поднялся. Не спеша обошел его, остановившись сбоку от ее кресла. Он молчал, и это молчание заставило ее наконец посмотреть на него. — Что, Ковш? — Скучно все это, инспектор, — произнес он, и в его голосе зазвучали новые, опасные нотки. — Херня какая-то. Предлагаю развлечься. Она посмотрела на него с недоумением, которое почти сразу сменилось пониманием, а затем — легкой паникой. — Каким еще образом? — Давай поебёмся. Прямо тут. Сними всё это напряжение. Она фыркнула, отводя взгляд, и снова принялась за отчетом. — Иди к чёрту, Ковш. Ты сбрендил. Выпей кофе, протрезвей. Но он не уходил. Его рука легла на ее плечо, большой палец принялся водить по оголенной шее. Она вздрогнула. — Я не шучу, Сырок. Давно хочу тебя. Вижу, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не вижу. — Прекрати, — ее голос потерял твердость. — Это хуйня. Мы работаем. Ты — мой подчинённый, нахуй. — А кому какая разница? — он наклонился, его губы почти касались ее уха. — Никто не узнает. Только мы. Я тебя хорошо трахну, обещаю. Разомну эту зажатую твою тушку. Она пыталась оттолкнуть его, но ее жест был вялым. Слишком долгие месяцы напряжения, слишком много скрытого желания, на которое она закрывала глаза. Его настойчивость была как таран, разбивающий ее защиту. — Ковш... — ее возмущение звучало как стон. — Молчи, — приказал он тихо, но властно. — Просто расслабься. Его пальцы нашли пуговицу на ее блузке и справились с ней. Потом со второй. Он грубо отодвинул ткань, обнажив простой черный бюстгальтер. Он не стал церемониться, просто засунул руку внутрь, сжав ее грудь своей шершавой ладонью. — Блять... — выругалась она, но ее бедра непроизвольно подались вперед. — Вот и всё, — прошептал он, прижимаясь к ней сзади, чувствуя, как вся она дрожит. — Какая же ты сочная. Я знал. Он заставил ее встать, развернул к себе и прижал к краю стола. Папки с грохотом посыпались на пол. Ему было плевать. Он снял с нее блузку и бюстгальтер, и его рот жадно присосался к ее груди, кусая и линя твердый сосок. Она вскрикнула, ее пальцы впились в его волосы, не в силах решить — оттолкнуть или притянуть ближе. — Ложись, — прохрипел он, сталкивая ее на стол. Спина упала на холодное дерево. Он резко стянул с нее юбку и трусы, швырнув их в угол. Его глаза горели. — Раздвинь ноги. Она повиновалась, закрыв лицо предплечьем, сгорая от стыда и возбуждения. Он опустился на колени между ее ног, и его язык, грубый и точный, впился в ее клитор. — Аааах, ёб твою мать! — она взвыла, ее тело выгнулось. Она не ожидала такой наглости, такого навыка. Он ел ее как ненасытный зверь, заставляя кричать и биться в истерике на своем же служебном столе. Пальцы впились в столешницу, пытаясь найти опору. — Да... вот так... блять, да! Он довел ее до края и перестал, поднявшись. Она смотрела на него мутными, полными слез глазами от невыносимого напряжения. — Рот, — коротко бросил он, расстегивая ширинку. Она сползла со стола, все еще дрожа от оргазма, который он ей не дал, и опустилась перед ним на колени. Вытащив его уже твердый, пульсирующий член, она без колебаний взяла его в рот. Она работала ртом и руками с яростью, вымещая на нем всю свою злость и желание. Он стонал, впиваясь пальцами в ее волосы, двигая ее головой. — Охуенная шлюха, — хрипел он. — Глотай глубже, да, вот так, сука. Он кончил ей в рот резко и неожиданно, заставив подавиться. Она отшатнулась, вытирая губы тыльной стороной ладони, ненавидя его и желая еще сильнее. Он не дал ей опомниться, подхватил и снова бросил на стол на спину. Задрал ее ноги к плечам, натянул презерватив на свой снова твердеющий член и без всяких прелюдий вошел в нее, глубоко и до боли. Она закричала. Кричала от каждого его толчка, от грома, с которым стол бился о стену, от чувства полной, абсолютной потери контроля. Он трахал ее как врага на допросе — жестко, безжалостно, добиваясь полной капитуляции. Она обвивала его ногами, пытаясь прижать глубже, царапала ему спину, кричала ему в лицо матерные слова, которые сама от себя не слышала. — Да, блять, Сырок, принимай всё! — он рычал, его дыхание сбилось. — Ты моя охуенная шлюха! Его пальцы впились в ее бедра, и он замер в ней, изливаясь с долгим, низким стоном. Его тело обмякло на ней, тяжелое и потное. Они лежали так несколько минут, слушая, как их тяжелое дыхание вытесняет тишину кабинета. Пахло сексом, потом и дорогим лаком для столешницы. Он медленно поднялся, снял и выбросил презерватив в ее же мусорную корзину. Она неподвижно лежала на столе, глядя в потолок, приходя в себя. — Ну что, — он натягивал штаны, — как напряжение, инспектор? Она села, спустив ноги со стола. Ее тело ломило, но голова была поразительно ясной. — Иди нахуй, Ковш, — сказала она беззлобно, собирая с пола свою разорванную блузку. Он только усмехнулся, понимая, что это не конец. Это только начало.