"Отсюда нет выхода"

      Джисон очень устал. Он медленно шагает по лесной тропинке, думая о том, зачем до сих пор живёт. Зачем это всё? Каждое утро выслушивать эти идиотские претензии, недовольства, крики. Каждый чертов день терпеть ссоры и ругань. Каждый вечер высчитывать новые синяки от ударов тяжелой отцовской руки, хотя он уже давно перестал их считать. Каждый, каждый, каждый раз одно и то же. Опять и снова. Что бы он не делал, как бы не пытался от этого сбежать, что-то изменить. Ничего, ничего не помогает. Уже некому его спасти.       Под ногами мягко шуршит свежая трава, которую беспощадно сминают тяжёлые ботинки. Тропинка уводит Джисона в глубину мрачного промозглого леса, но сейчас ему совсем не до этого. В голове оглушительным гулом трещат сотни болезненных мыслей:       «Как же всё достало»       «Ты такой жалкий»       «Интересно, нашла ли та бездомная кошка свой дом?»       Он продолжает идти, смотря в пустоту перед собой. Тропинка то сужается, хлеща его пышными ветками по израненным рукам, то вновь становится шире, позволяя вдохнуть в лёгкие немного свежего воздуха. Едва ли Джисон ощущает, что до сих пор дышит. Он уже давно перестал считать, что жив.       «Никчёмный ребёнок! Кто тебя таким воспитал?!»       «Закончится ли когда-нибудь этот бесконечный ад?       «Ты ни на что не годен! Только и можешь, что жаловаться на всё подряд!»       Притоптанная зелень тропинки постепенно сменяется на мелкие камни. Они едва заметно впиваются в подошву, цепляются за неё и отскакивают в разные стороны. Джисон туманно смотрит вперёд и едва ли осознано замечает речной блеск вдалеке. Он почти пришёл. Скоро всё закончится. Ноги сами ведут его к берегу. Или это делают мысли в его голове. Они неприятно звенят, отскакивая от стен черепной коробки. И лучше бы он вообще оглох, чем слышать всё это.       «Интересно, слышат ли свои мысли глухие?»       «От тебя никакого толку. Лучше бы ты сдох!»       «Станет ли когда-нибудь легче.?»       Гравий под ногами плавно сменяется на песок, перемешанный с илом. Ботинки неприятно тонут в этой смеси. Джисон не останавливается ни на секунду. Он идёт чётко к цели. К цели, которой давно уже нет.       «Навряд ли»       «Ты ничего не добьёшься!»       Под ногами уже плещется вода. Холодная, мутная — речная. Но Джисон не ощущает. Он уже давно перестал чувствовать. Физически — точно. Осталась лишь боль в глубине грудной клетки. Она усердно натирала наждачкой сердце, которое беспрерывно истекало кровью из-за неё. Оно ныло, рыдало и разрывалось на части. Но и это со временем перестало ощущаться так остро. Ко всему привыкаешь.       «Есть ли отсюда выход.?»       «Когда ты уже сдохнешь?!»       Мрачная речная вода уже затопила ботинки и края поношенных серых штанов. Джисон всё продолжает шагать вперёд почти не глядя. Вода замедляет движения, но он не сдаётся. Джисон никогда не сдавался. Перед глазами мелькают сцены его тягостной жизни, в основном неприятные: вечно пьющий отец; безвольная мать, которая постоянно лишь поддакивала и всем телом тряслась, лишь бы её не тронули; завалы на учебе, которые уже, честно, задрали; бесконечные смены на подработке — ночные, дневные, вечерние. Будто один Джисон в этой семье пашет. И ведь действительно так. Действительно он единственный, кто старается. Реально до сих пор мечтает жить. Вернее мечтал. Сейчас наконец-то стало понятно: мечтать о подобном изначально было для него под запретом.       «Почему ты такой никчёмный?»       Ещё один тяжелый шаг и вода уже коснулась растрёпанного кожаного ремня. Холод не ощущается, хотя дрожь уже пробивает всё тело. Кожа покрылась неприятными мурашками, но ему на это плевать. Уже точно. Он шаг за шагом погружается всё глубже.       Влага уже окутала в себя худые бледные плечи, словно обнимая и пытаясь утешить. Давление при дыхании становится всё ощутимее, но чувство это ему привычно. Так же ощущался и камень, вечно висящий на шее. Тот самый, что сейчас так отчаянно тянет Джисона в беспросветную тьму. Блеклая чёрная майка надулась, не желая тонуть. Чего не скажешь про Джисона, который отчаянно продолжает свой путь прямиком ко дну. Какая уже к черту разница, если он на этом дне был всегда?       «Из этой жалкой жизни есть выход?»       «Вот бы выпить тёплого чая»       «Ты никому здесь нахрен не нужен!»       Ещё один шаг и в приоткрытый рот попадает вода. Реакции никакой. Голову продолжают терроризировать мысли. Уши закладывает — то ли из-за давления, то ли из-за воды, которая уже перекрывает ему кислород.       Вдох — в носу неприятно защипало из-за попавшей внутрь воды. Но мозг не подаёт сигнал о тревоге. Ничего. Джисон продолжает погружаться в своё единственное спасение. И до этого едва уловимые звуки сейчас совсем исчезают. Вокруг лишь гулкая тишина и стук собственного сердца где-то под глоткой.       Джисон не останавливается даже когда уровень воды сравнялся с его взглядом и залил глаза. Он медленно выдыхает в речной мрак пузырьки воздуха. Выпускает последний свой кислород. Мир перед глазами размывается, смешивается в единое водянистое месиво. Уже ничего не разглядеть. Ещё шаг и темную макушку накрывает водная гладь. По зеркалу реки расплывается лёгкая рябь, которая тут же стихает.       Попытки откашляться от воды, проникающей в легкие, ощущаются, как то, что необходимо перетерпеть. Лишь шаг к такому желанному спокойствию. Джисон не сопротивляется. Он уже давно смирился с тем, что жизнь это не для него. Сейчас его окружает лишь тьма мутной реки. Это тоже не ощущается чем-то новым для него. Он всю свою жизнь жил в подобном мраке. Ничего нового. Единственный луч света давно его покинул. Его уже не вернуть. Джисон наконец-то прикрывает уставшие глаза.       «Просыпайся»       «Что это? Чей это голос?»       «Хани, пора вставать!»       По уже онемевшему телу словно пробегает разряд тока. Где-то очень далеко звенит чей-то голос. Он такой приятный, нежный. Такой родной. Джисон распахивает глаза и запрокидывает голову наверх, глядя на мутное небо под толстой плёнкой воды. И он может поклясться, что видит там яркий солнечный свет.       «Эй, милый, ну давай, открывай глаза!»       «Хани, поднимайся, пора идти кормить котов!»       «Точно, коты… Совсем про них забыл…»       Джисон не уверен — может ему это только кажется, но он отчетливо видит чужое запястье. Оно тянется к нему сверху, словно из самих лучей света. Оно приглашает, зовёт за собой. И оно не просто чьё-то, оно именно его. Минхо. Его родной Минхо тянет к нему свои руки, зовёт, кричит где-то в черепной коробке.       Затуманенный разум не сразу осознает, но из последних сил, которые жадно крадет у него речная вода, Джисон тянется в сторону света. Почти не чувствуя рук и ног, он пытается выплыть на поверхность. Там Минхо. Его Минхо. И он его зовёт. Как такое можно проигнорировать?       Громкий всплеск воды и звуки окружающего мира резанули по ушам, оглушая. Джисон жадно оглядывается по сторонам, почти безвольно болтаясь в воде, беспорядочно кашляет и глотает такой необходимый для жизни кислород.       «Где? Где моё единственное солнце? Моя любовь…»       Но вокруг никого. Пасмурное небо, грязный пляж, и речная гладь. И Джисон. Насквозь мокрый, холодный, одинокий и чуть не утопившийся в этой чёртовой реке.       Он кое-как выплывает, валится спиной на испачканный в тине песок, вдыхает глубоко, на сколько это вообще возможно, и по водному зеркалу, по кромке леса раздается его душераздирающий крик:       — Минхо-о-о-о, — голос хрипит, дрожит, ломается, трясётся и скрипит, но Джисон замолкает лишь когда в лёгких, кажется, кончается весь кислород. Продолжает едва различимым шёпотом: — Тебя нет, а ты даже так меня спасаешь. Чёртово солнце! — кулак больно впечатывается во влажный песок и мелкие ракушки, — Как только умудряешься так, а.?       Мертвенную тишину пляжа разрезает громкий всхлип, затем ещё один и ещё. Слезы льются без остановки, не поддаваясь теперь контролю. Эти слёзы насквозь пропитаны горем. Горем потери, отчаяния и безысходности.       «Отсюда нет выхода…»