Аромат правды

попытка 1

      Минхо лежит на своей кровати в общежитии и смотрит в потолок. Его взгляд время от времени переключается на спину его соседа, Сынмина, который сидит за своим столом и с невероятным усердием делает вид, что учится. Минхо уже несколько недель ломает голову над одной загадкой, и эта загадка — сам Сынмин. Комната у них общая, и от соседа никуда не деться. И от его запаха тоже. Вернее, от полного отсутствия какого-либо запаха. Это и есть главная странность. В их мире, где у каждого есть вторая природа — альфа, бета или омега, — такое попросту невозможно. У всех есть хоть какой-то, даже самый слабый, фоновый запах, выдающий их сущность. У самого Минхо, альфы, запах крепкого черного кофе с едва уловимой горчинкой жареного миндаля. Он чувствует запахи других альф в коридоре, сладковатый нейтральный аромат бет, доносящийся из комнаты напротив. Но от Сынмина нет ничего. Абсолютно ничего. Как будто он вакуум, черная дыра в центре их комнаты. Это сводит Минхо с ума. Он не может классифицировать соседа, а его альфа-природа требует этой классификации, требует понимания, с кем он делит пространство. Он пытается логически вычислить, кто же Сынмин. Тот не проявляет ни альфа-агрессии, ни омега-податливости. Он просто Сынмин: немного застенчивый, очень старательный, помешанный на чистоте и до глупости милый, когда смеется. Но это ничего не доказывает. Беты тоже бывают милыми. Мысль о том, что Сынмин может быть омегой, пришла к Минхо неделю назад. Они возвращались с лекции, и внезапно из-за угла выскочил альфа-старшекурсник, явно находящийся на пике своей гормональной волны. Его запах, тяжелый и душный, как гроза, ударил Минхо по носу. Он видел, как Сынмин инстинктивно отпрянул, его глаза расширились на секунду, а пальцы сжали ремень рюкзака. Он отпрянул так, будто это была реакция беты, но также это было что-то глубже, что-то инстинктивное, что-то испуганное. Тогда Минхо поклялся себе, что раскроет эту тайну. Он не хочет делать Сынмину плохо, нет. Просто его альфа-сущность не выносит неопределенности. Ему нужно знать. Сегодня он решил начать свою первую попытку. План прост: создать ситуацию легкого стресса. В стрессе контроль ослабевает, и настоящий запах может прорваться сквозь блокаторы, если они есть. Минхо переворачивается на бок, скрипит пружинами кровати, чтобы привлечь внимание. Сынмин оборачивается, поднимая вопрошающие брови за стеклами очков. — Сынмин-а, — тянет Минхо, делая вид, что скучает. — Пошли в столовую. Я умираю с голоду, а одному идти скучно. — Я еще не кончил конспектировать. Давай через полчаса? — Нет, — настаивает Минхо, поднимаясь и потягиваясь с театральным стоном. — Я умру через полчаса. Это будет трагедия. Ты хочешь быть виновным в смерти соседа? — он подходит к столу Сынмина и облокачивается на него, нарушая его личное пространство. Он видит, как плечи Сынмина напрягаются, но тот не отодвигается. Минхо наклоняется ближе, якобы чтобы посмотреть на конспект, но на самом деле он глубоко, почти неслышно вдыхает воздух прямо около шеи Сынмина. Все еще ничего. Ни единой нотки. Только запах чистого хлопка от футболки и едва уловимый аромат геля для душа. Ничего личного. Ничего природного. — Ладно,— сдает позиции Сынмин, отодвигая тетрадь. — Ты невыносим, знаешь это? — Минхо одерживает маленькую победу. Он отошел и наблюдает, как Сынмин суетится по комнате. Вот он наклоняется, чтобы зашнуровать обувь. Вот он тянется за курткой на вешалке, и его футболка задирается, обнажая на секунду узкую полоску кожи на пояснице. Минхо снова ловит себя на том, что всматривается, выискивая хоть какие-то признаки. Может быть, омеги двигаются как-то иначе? Но Сынмин двигается как Сынмин, немного неуклюже, но целеустремленно. Они выходят из комнаты, и Минхо запускает вторую часть плана. В коридоре он начинает идти быстрее, заставляя Сынмина ускоряться. Потом он внезапно останавливается, чтобы «поправить шнурок», заставляя Сынмина сталкиваться с ним. Притворяется, что роняет ключ, и наклоняется, чтобы поднять его, прямо перед Сынмином, создавая легкую, но ощутимую физическую помеху на его пути. Каждый раз он старается быть как можно ближе, вторгаясь в его пространство, пытаясь поймать малейшее изменение в его дыхании, малейший всплеск запаха. Сынмин лишь терпеливо вздыхает, поправляет очки и бормочет: — Минхо-я, ты сегодня какой-то странный. Ты точно хорошо себя чувствуешь? — они уже почти у выхода из общежития, и Минхо чувствует легкое разочарование. Ничего не произошло. Его план провалился. Сынмин — непроницаемая крепость. Но тут тяжелая входная дверь со скрипом открывается с другой стороны, и в нее входит группа альф-спортсменов после тренировки. Они громкие, потные, довольные собой. Их мощный, насыщенный запах, смесь пота, адреналина и мускуса, накатывает волной, заполняя все пространство вокруг. Минхо видит это в замедленной съемке. Сынмин, который только что говорил с ним, замирает на месте. Его глаза снова расширяются, как у оленя перед фарами. Он делает маленький, почти незаметный шаг назад, прямо к Минхо, и его плечо на секунду касается груди Минхо. Его рука непроизвольно дергается, и он подносит тыльную сторону ладони к своему носу, как бы пытаясь закрыться от чужого запаха. В этом крошечном промежутке между вдохом и выдохом, Минхо улавливает нечто. Легчайшее изменение в воздухе вокруг Сынмина. Будто тончайшая, почти разорванная сладкая ниточка чего-то, что не было там, секунду назад. Она счезает так же мгновенно, как появилась. Спорстмены просто проходят дальше. Сынмин выдыхает и опускает руку, снова становясь обычным Сынмином. — Пошли, — говорит он, уже отходя от Минхо. — Я тоже проголодался, — но Минхо застыл на месте. Его сердце бьется чуть быстрее, он что-то почувствовал. Он не знает, что это было, но это было что-то. И это что-то только подогрело его интерес. Он смотрит на спину Сынмина, идущего впереди, и у него появляется уверенная ухмылка.

попытка 2

      Минхо сидит на своем стуле и в сотый раз за день украдкой наблюдает за Сынмином. После того намека на сладость, его мозг работает без перерыва. Он перебирает все известные ему признаки, но они противоречат друг другу, сводя его с ума. Вот прямо сейчас Сынмин, согнувшись в три погибели, пытается достать закатившуюся под кровать ручку. И Минхо видит это. Видит, как тонкая, почти хрупкая на вид талия изгибается под материалом его просторного свитера. Видит, как плечи напрягаются от усилия. Фигура у него определенно не альфы. Она изящная, совсем не такая, как у Минхо с его широкой спиной и прочными руками. Это явно фигура омеги. Мысль заставляет сердце Минхо биться чаще, но затем Сынмин наконец вытаскивает злополучную ручку, садится на пол и смотрит прямо на Минхо. И его взгляд совсем не изящный и не хрупкий. Он полон едкого, ядовитого веселья. — Чего уставился, Минхо-я? — спрашивает он, даже приторно-сладко, но начинка у этих слов явно с перчиком. — У тебя такое сосредоточенное выражение, у тебя там все в порядке? Может, перегрелся на тренировке? — он язвительно щелкает ручкой. Вот этот момент. Этот вот колючий, насмешливый, абсолютно уверенный в себе тон. Это же не может быть омега! Омеги обычно другие? Да. Более мягкие, более покладистые, или, по крайней мере, так думает Минхо. А этот Ким Сынмин с его острым языком и умением поставить на место любого, кто к нему пристанет, включая самого Минхо. Он больше похож на вредную, ядовитую кошечку, которую лучше не гладить против шерсти. Минхо хмурится. Его теория рушится. Он не может быть омегой. Ни один омега в здравом уме не позволил бы себе такого тона с альфой, если только он не ищет приключений. Но тогда что это была за сладость? Или ему все показалось? Нет, он должен проверить еще раз. Надо создать ситуацию, в которой проявится настоящая натура, но на этот раз не через страх, а через раздражение. Через потерю контроля. Да, точно, это блестящая идея! Сынмин теряет свою фирменную собранность, когда его выводят из себя. Минхо это видел. Он решает действовать.       Старший медленно встает и направляется к тумбочке Сынмина. На ней стоит идеально ровная стопка учебников, несколько разноцветных ручек, разложенных под идеальным углом, и маленькая кружка с корейским флагом. Царство чистоты и порядка. Минхо протягивает руку и берет верхний учебник, чувствуя, как Сынмин замирает. — Минхо, — раздается голос с пола. — Положи на место, — Минхо делает вид, что не слышит. Он листает книгу, громко шурша страницами. — О, смотри, какая интересная тема, — говорит он невинно. — Я как раз это проходил. Хочешь, объясню? — Положи. Книгу. На место, — повторяет Сынмин, встав с пола. Он стоит посреди комнаты и смотрит на Минхо. Его глаза сузились за стеклами очков. Минхо внутренне ликует. Он на правильном пути. Он кладет книгу обратно, но специально кладет ее слишком криво, нарушая безупречный порядок стопки, и даже роняет одну из ручек и переставляет кружку на другое место. Затем он оборачивается с самой невинной улыбкой, какую только может изобразить. Эффект мгновенный. Сынмин замирает. Он смотрит на свою тумбочку, и кажется, будто по его спине пробежал разряд тока. Все его тело напрягается и пальцы сжимаются в кулаки. — Ли Минхо, — говорит он тихо. — Ты сейчас же… ты сейчас же все поправишь! — Что поправлю? — наивно переспрашивает Минхо, делая шаг назад от эпицентра надвигающейся бури. — Все же на месте. Немного творческого беспорядка никогда не вредило, — это была ошибка. Фраза «творческий беспорядок» действует на Сынмина как красная тряпка на быка. Его щеки розовеют и Сынмин делает резкий шаг вперед. — Ты неуклюжий, бесцеремонный идиот, — выпаливает он. — Ты входишь в комнату, и твои ноги занимают сразу все пространство! Ты даже дышишь слишком громко и всегда разбрасываешь свои вещи, и от тебя пахнет… пахнет… — он запинается, ища самое обидное слово. Минхо замирает, ожидая. Вот оно! Сейчас он скажет «альфой» или «кофе», и это выдаст в нем омегу, который раздражен доминирующим запахом, но Сынмин выдыхает и с силой тычет пальцем в сторону кровати Минхо. — Не знаю чем пахнет, но ты тухлое яйцо. Немедленно приведи в порядок мои вещи, или я спрячу все твои конспекты, — Минхо смотрит на него, на этот маленький вихрь злости и оскорблений. Он ждал многого, но не этого. Он ждал прорыва запаха, слез, чего-то омежного, а получил это. Это был не омега, а разъяренный щенок, у которого отобрали любимое лакомство. Его план снова провалился с треском, но почему-то Минхо не может сдержать улыбку. Он начинает смеяться над своим провалом, над раздражением Сынмина, над угрозой про конспекты. Это смех облегчения и какого-то странного восхищения. Сынмин, сраженный этим смехом, замолкает. Его гнев тает, сменяясь недоумением. — Ты совсем спятил? — спрашивает он, уже без прежней злости. Минхо просто качает головой, все еще хихикая, и аккуратно поправляет учебник, поднимает ручку и ставит кружку обратно. — Ладно-ладно, прости, Сынмин-а. Больше не буду. Твой порядок священен, — Сынмин еще секунду смотрит на него с подозрением, потом фыркает и возвращается к своему столу, бормоча что-то про «ненормальных альф». Минхо отходит к своему месту, улыбка все еще не сходит с его лица. Он ничего не понял. Абсолютно ничего. Но он точно знает, что наблюдать за Ким Сынмином — это самое интересное занятие на свете.

попытка 3

      Минхо сидит напротив Сынмина в университетской столовой и чувствует, как его план снова начинает рушиться, как песочный замок под набегающей волной. Все началось с блестящей, как ему казалось, идеи. Еда. Еда — это ключ. Вкусы, предпочтения, манеры — все это должно было выдать его загадочного соседа с головой. Омеги, как известно Минхо из сомнительных источников вроде студенческих форумов, предпочитают сладкое, легкое, изящное. Альфы предпочитают что-то посерьезнее, пожирнее, помассивнее. Беты — что угодно, им все равно. Стоит ли верить этим стереотипам? Минхо не может ответить ни «да», ни «нет». Сынмин сидит, склонившись над своим лотком, как над драгоценным артефактом. Он аккуратно, почти с благоговением, расставляет свои тарелочки. Суп должен стоять строго слева, миска с рисом — по центру, а главное блюдо — справа. Потом он вытирает ложку и палочки салфеткой, хотя они и так блестят кристальной чистотой. Этот ритуал чистоты и порядка завораживает Минхо. Он не похож ни на одного альфу, которого Минхо когда-либо видел за едой. Те обычно набрасываются на еду с аппетитом голодного волка. — Что ты взял? — невинно спрашивает Минхо, пододвигая свой лоток поближе, чтобы заглянуть к Сынмину. Сынмин поднимает на него взгляд, его глаза за стеклами очков кажутся огромными и немного растерянными, будто он только что вернулся из глубоких раздумий. — Кимчи-чиге, — отвечает он тихо, указывая на суп своей идеально чистой ложкой. — Тушеные спаржевые бобы. И, конечно, рис, — он произносит это с такой серьезностью, будто объявляет меню на королевском банкете. Минхо смотрит на его выбор. Острое чиге, пикантные бобы. Ничего сладкого, нрчего утонченно-омежного. Его теория дает первую трещину. — А еще? — не сдается он, надеясь увидеть хоть кусочек пирожного, припрятанный где-нибудь в уголке. — Это все. Я не голоден, в отличие от некоторых, — хмурится он и бросает красноречивый взгляд на лоток Минхо, где груда курицы соседствует с омлетом и двумя порциями риса. Старший игнорирует укол, ведь должен быть сосредоточен. Он наблюдает, как Сынмин начинает есть. Тот отламывает крошечный кусочек кимчи кончиками палочек, аккуратно кладет его на ложку с рисом, подносит ко рту и съедает без единого звука. Ни чавканья, ни громкого глотания. Только тихое, сосредоточенное перемещение пищи. Он ест так, будто боится потревожить кого-то,от этого всего он кажется невероятно маленьким и беззащитным. Минхо чувствует странное сжатие в груди. Это не альфа. Альфа так не ест. Это мило. Черт возьми, это до абсурда мило. Внезапно в голове Минхо рождается новый, отчаянный план. Если Сынмин так сосредоточен на процессе, значит, нужно его нарушить. Создать небольшую неожиданность, заставить его отвлечься и, возможно, проявить свои истинные инстинкты. Минхо делает вид, что тянется за солонкой и локтем слегка задевает край миски с супом Сынмина. Он делает это очень аккуратно, чтобы не пролить, а лишь слегка качнуть. Эффект мгновенный. Сынмин вздрагивает, как испуганный котенок. Его глаза снова расширяются, он инстинктивно прикрывает свою миску рукой, словно защищая ее от нападения. — Осторожно! — восклицает он с паникой в голосе. — Если бы ты все пролил, тебе пришлось бы покупать мне новую порцию, хëн. — Ой, прости, — бормочет Минхо, стараясь выглядеть виноватым, а не торжествующим. — Не заметил, — но Сынмин уже не слушает. Весь его фокус теперь на спасении своего риса от пролитого блюда. Он берет салфетку и тщательно вытирает каплю бульона, упавшую на стол. Его брови сведены в сосредоточенной гримасе, губы поджаты. Он полностью поглощен этим важным делом. Минхо смотрит на эту картину, а его сердце совершает что-то странное. Оно не колотится от возбуждения охотника, приближающегося к добыче. Оно замирает, а потом делает медленный, тяжелый перекат в груди. Потому что Ким Сынмин, с его абсолютной серьезностью, с которой он спасает свой обед от воображаемой катастрофы, является самым очаровательным существом на всей планете. Минхо забывает, зачем он все это затеял. Он забывает про альф, омег и бет. Он просто сидит и смотрит, как этот странный, загадочный человек с непроницаемым отсутствием запаха приводит в идеальный порядок свое маленькое пространство за столом, будто это имеет большой смысл в хаотичном мире. Сынмин наконец заканчивает свою спасательную операцию и с облегчением выдыхает. Он снова берет палочки, но прежде чем продолжить, он смотрит на Минхо с легким упреком. — Ты должен быть внимательнее, — говорит он. — Можно же было испачкаться, — тогда Минхо видит это. На миг, всего на одну секунду, уголки губ Сынмина подрагивают в слабом, сдержанном подобии улыбки. И снова, совсем слабо, доносится этот намек. Сладкий, легкий, как воспоминание о цветущем персиковом дереве где-то далеко. Оно приходит и уходит, оставляя после себя лишь головокружительную пустоту и непреодолимое желание склониться ближе, чтобы поймать его снова. Минхо откидывается на спинку стула, побежденный. Его научный подход лежит в руинах. Он ничего не выяснил. Абсолютно ничего. Но он сидит здесь, в шумной столовой, и смотрит, как Сынмин снова аккуратно ест свой суп, и понимает, что его альфа-природу больше не волнует, кто его сосед. Его волнует только то, что он хочет видеть, как этот сосед улыбается снова.

неудача

      Минхо лежит и смотрит, как Сынмин собирает вещи для душа. Это уже стало своего рода ритуалом наблюдения. Минхо замечает каждую мелочь. Например, то, что Сынмин никогда не идет в общую душевую в часы пик. Он всегда ждет до позднего вечера, когда коридоры пустеют, и тогда, сгорбившись и стараясь быть как можно незаметнее, пробирается туда со своим синим пластиковым ковшиком и мочалкой. Сегодняшний вечер не стал исключением. Сынмин аккуратно складывает полотенце, ставит в ряд шампунь, кондиционер и гель для душа, проверяя, чтобы крышки были закрыты до щелчка. Минхо решает, что это его шанс. Он поднимается на локте и произносит как можно небрежнее, почти в пространство. — Слушай, Сынмин, а почему ты всегда идешь так поздно? Боишься, что какая-нибудь альфа в душевой на тебя набросится? — он произносит это с легкой, дружеской ухмылкой, намеренно используя слово «альфа», чтобы посмотреть на реакцию. Он ожидает колкости в ответ, отмазки или язвительного комментария про то, что единственный альфа, который ему мешает, это тот, что сейчас развалился на кровати и задает глупые вопросы. Но ничего этого не происходит. Реакция Сынмина оказывается совершенно неожиданной и от этого леденящей. Он замирает на месте с тюбиком геля для душа в руке. Его пальцы сжимаются так сильно, что белеют костяшки. Плечи мгновенно напрягаются и поднимаются к ушам, как будто он готовится к удару. Он медленно, очень медленно поворачивается к Минхо. Его лицо кажется внезапно осунувшимся, глаза за стеклами очков становятся огромными и пустыми, словно он смотрит не на Минхо, а сквозь него, на что-то ужасное, что есть только в его памяти. Его губы слегка приоткрыты, но он не издает ни звука. Он просто стоит и смотрит этим потерянным, испуганным взглядом, и от этого взгляда по спине Минхо бегут мурашки. В комнате повисает гнетущая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь гудением компьютера. Минхо понимает, что он только что нажал на какую-то невидимую кнопку, тронул какую-то глубоко запрятанную и очень больную струну. Ему становится не по себе. Минхо уже хочет уже отвести взгляд, извиниться, сделать что угодно, лишь бы стереть это выражение с лица соседа, но вдруг, так же резко, как и появилось, это выражение исчезает. Словно кто-то щелкнул выключателем. Напряжение спадает с плеч Сынмина, он моргает несколько раз, и его взгляд становится ясным, хотя и немного уставшим. Он опускает тюбик и поворачивается к Минхо уже с привычной, слегка насмешливой ухмылкой. Но сейчас в ней нет прежней колкости, она кажется немного вымученной, словно щит, который он быстро поднял, чтобы скрыть брешь в своей обороне. — Набросится? — переспрашивает он, и его голос звучит немного хрипло, но он прочищает горло, и он снова становится почти нормальным. — Нет, Минхо-я. Я просто не хочу видеть, как ты или кто-то еще пытается поймать мыло скользкими руками и при этом громко поет невпопад. Это травмирует психику куда сильнее, чем любое воображаемое «набрасывание». Мое эстетическое чувство слишком хрупко для таких зрелищ, — Сынмин произносит это с преувеличенной серьезностью, подражая тону искусствоведа, и даже вздыхает, покачивая головой, будто сожалея о низменных вкусах окружающих. Но Минхо, все еще ошеломленный той минутой чистого ужаса, видит то, что раньше мог не заметить. Он видит, как пальцы Сынмина все еще слегка дрожат. Он видит, что улыбка не дотягивается до его глаз, которые все еще выглядят настороженными. Это не та язвительность, что была раньше и не нападение, а легкая дразнилка, предназначенная для того, чтобы отвлечь, чтобы перевести разговор в безопасное русло, чтобы заставить Минхо улыбнуться и забыть о только что увиденном. И Минхо понимает. Он понимает, что только что получил ответ на свой вопрос. Прямой и однозначный ответ. Тот испуг, та мгновенная, инстинктивная реакция — это реакция того, кто знает, что такое настоящая опасность, исходящая от альфы. Того, кто имеет на то очень веские, очень личные причины прятаться и пить блокаторы. Это пугает Минхо гораздо больше, чем любая тайна. Минхо чувствует тяжесть вины в груди. Он смотрит на Сынмина, который уже взял свой ковшик и направляется к двери, и видит уже не загадочного соседа, а человека, который просто пытается чувствовать себя в безопасности. Минхо хочет что-то сказать, извиниться или объяснить, но слова застревают где-то в горле. Сынмин останавливается у двери и оборачивается. Его выражение лица уже полностью нормальное, лишь легкая тень в глубине глаз выдает пережитое напряжение. — А если ты опять разбросаешь свою одежду, пока меня не будет, — говорит он уже более веселым тоном. — Я использую их, чтобы вытирать пыль с самых высоких полок. Подумай об этом, хëн-и! — он выходит, тихо прикрывая за собой дверь. Минхо остается один в тишине комнаты. Он больше не хочет разоблачений и больше не хочет ответов. Он просто сидит и смотрит на аккуратно заправленную кровать Сынмина и думает о том, как сильно он, оказывается, ошибался.

попытка 4

      Вся натура альфы Минхо, которая обычно требует доминирования и действия, сейчас смята и подавлена. На кровати Сынмина, всегда такой аккуратной и строгой, теперь лежит беспомощное существо, закутанное в теплое одеяло до самого носа. Из-под горы ткани видны только растрепанные темные волосы, раскрасневшиеся щеки и покрасневшие глаза. Сынмин болен. Он вернулся прошлым вечером с пары под дождем, промокший до нитки, и теперь лежит с температурой, тихо постанывая во сне. Минхо сначала растерялся, а потом его альфа-натура, хоть и сбитая с толку, выдала реакцию. Он дал Сынмину таблетку, напоил чаем с лимоном и приготовил куриный бульон, сгородив на общей кухне невероятную бурду, и теперь дежурит у его постели, как большой сторожевой пес. Он даже принес с полки своего плюшевого котенка и сунул его Сынмину под одеяло, для моральной поддержки. Наблюдая, как Сынмин беспокойно ворочается в лихорадке, Минхо чувствует, как его старое любопытство просыпается с новой силой. Болезнь, слабость, высокая температура — это же идеальные условия! Контроль должен ослабнуть. Блокаторы могут не подействовать. Настоящий запах обязательно должен прорваться, ведь Сынмин пока слаб. Минхо на цыпочках подходит к кровати. Дыхание Сынмина ровное, но тяжелое, его лицо покрыто испариной. Минхо медленно, очень медленно наклоняется. Он замирает в нескольких сантиметрах от его шеи, там, где у альф обычно находятся железы, выделяющие их доминантный запах, а у омег... он и сам не знает, что у омег. Он замирает и глубоко, беззвучно вдыхает. Сначала он чувствует только резкий, лекарственный запах мази для растирания, которую он сам же и нанес Сынмину на грудь час назад. Сначала пахнет ментолом и эвкалиптом, потом проступает сладковатый запах пота и жара и ничего больше. Все та же непробиваемая стерильность. Ни намека на что-то личное, природное, истинное. Минхо чувствует разочарование и уже готов отпрянуть, как вдруг Сынмин шевелится. Его глаза медленно открываются. Они мутные от температуры, но в них мгновенно вспыхивает знакомый огонек осознания и веселья. Он смотрит прямо на Минхо, склонившегося над ним в крайне неудачной и подозрительной позе. — Эй, — хрипит Сынмин слабым голосом, но Минхо знает, что несмотря на эту слабость, Сынмин всегда рад сказать что-нибудь в сторону старшего. Вот же язва. — Если ты решил меня съесть, предупреждаю, я горький. И я тебя уже заразил. Мы будем болеть вместе, как идиоты, — Минхо резко выпрямляется, чувствуя, как краснеют его уши. — Я-я просто проверял температуру, — бормочет он первую пришедшую в голову отмазку. — Серьезно? Это такой новый метод? Очень продвинуто. Доложишь на семинаре по биологии, а, хëн? — Сынмин пытается приподняться на локте, но сил нет, и он снова падает на подушку, беспомощно хлопая ресницами. — Воды, — выдыхает он. — Моим последним желанием будет стакан воды, а не твое лицо у моей шеи. Минхо, чувствуя себя полным кретином, хватает со стола чашку и подает ему. Его пальцы касаются пальцев Сынмина, обжигающе горячих. Он поддерживает чашку, пока Сынмин пьет маленькими, жадными глотками. Когда Сынмин откидывается назад, ослабленный, с влажными от воды губами, Минхо снова улавливает какое-то изменение. Воздух вокруг Сынмина словно густеет, становится сладким и тяжелым, как мед. В нем нет никакой конкретной ноты, просто ощущение теплой, липкой сладости, которая обволакивает и манит. Это длится меньше двух секунд. — Спасибо, — говорит он, его голос все еще хриплый, но сила в него возвращается. — А теперь отойди на безопасное расстояние. Ты хочешь, чтобы я чихнул на тебя? Я с радостью могу исполнить твое желание. Минхо отступает, пораженный. Его сердце колотится. Он что-то почувствовал! Он уверен! Это было не его воображение, понимаете? Это было что-то настоящее, что-то, что прорвалось сквозь болезнь и лекарства. Но что? Это не было запахом альфы. Альфы пахнут по-другому, резко и доминантно. А это была сладость, тяжелая, больная, но сладость. Он смотрит на Сынмина, который уже снова закрыл глаза, но на его губах играет слабая, торжествующая улыбка, будто он знает, что только что одержал очередную победу, даже лежа при смерти. И Минхо понимает, что его миссия по разоблачению снова провалилась, но зато с результатом. Он отходит к своему столу, садится и просто смотрит на спящего Сынмина, размышляя о том, что за сладость может скрываться за таким колючим и вредным характером.       Минхо спит тревожным и поверхностным сном, когда его будят тихие, но настойчивые звуки. Сначала он не может понять, что происходит, его сознание медленно всплывает из глубин усталости. Комната погружена в густую, бархатную тьму, нарушаемую лишь слабым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь щель в шторах. Он лежит неподвижно, прислушиваясь, и тогда до него доносится это снова. Тихий, прерывистый стон. Он исходит от кровати Сынмина. Минхо мгновенно садится, сердце его начинает биться чаще от внезапного всплеска тревоги. Он щурится и хмурится, пытаясь разглядеть что-то в темноте. Сынмин стонет во сне и мечется. Видно, как одеяло на нем вздувается буграми и снова опадает, когда он беспокойно ворочается с боку на бок. Его дыхание не ровное и спокойное, каким было вечером, а частое, поверхностное и хриплое. Оно свистит в его груди, словно у него заложен нос, каждый выдох сопровождается этим тихим, мучительным стоном, который разрывает тишину комнаты на части. Минхо тихо поднимается с кровати и подходит ближе. Он останавливается в нескольких шагах, не решаясь нарушить его пространство, но и не в силах просто наблюдать. Теперь он видит его лицо, освещенное бледным светом. Щеки Сынмина пылают неестественным, ярким румянцем, резко контрастирующим с бледностью кожи вокруг глаз. Его лоб покрыт мелкими каплями пота, которые блестят в полумраке, брови сведены вместе в глубокой, страдальческой гримасе, будто ему снится что-то очень плохое, от чего он не может проснуться. Его губы приоткрыты и он что-то беззвучно бормочет сквозь сон. Минхо не может разобрать слов, только отдельные, отрывичные слоги, полные тоски и беспокойства. Он видит, как пальцы Сынмина судорожно сжимают край одеяла, сминая ткань в своих горячих ладонях. Он выглядит таким беззащитным, таким уязвимым, что у Минхо перехватывает дыхание. Вся его вредность, вся его колючая броня испарились, оставив после себя лишь эту хрупкую, страдающую сущность. Минхо забывает обо всех своих глупых планах по разоблачению, обо всем своем любопытстве. Он чувствует только острое, почти физическое желание помочь, защитить, облегчить эту боль. Минхо на цыпочках подходит к своему столу, находит бутылку с водой и чистую тряпку, мочит ее в прохладной воде и возвращается к кровати Сынмина. Он медленно, боясь напугать его, присаживается на край матраса, чувствуя, как пружины тихо скрипят под его весом. Сынмин не просыпается, но его бормотание затихает. Минхо осторожно, почти с благоговением, прикасается мокрой тряпкой ко лбу Сынмина. Тот вздрагивает от прикосновения прохладной ткани, и на мгновение его лицо расслабляется, гримаса боли сглаживается. Он издает тихий, почти довольный вздох и инстинктивно прижимается щекой к прохладной влаге. Минхо замирает, завороженный этой переменой и аккуратно проводит тряпкой по его горячему лбу, смахивая капли пота, потом по вискам. Он делает это с неожиданной для себя нежностью, его небольшие и аккуратные пальцы движутся удивительно бережно. Сынмин перестает метаться. Его дыхание становится чуть глубже, чуть ровнее, а хриплый свист в груди немного ослабевает. Он все еще хмурится во сне, но теперь это уже не выражение муки, а скорее легкое недовольство, как у ребенка, которого потревожили. Минхо сидит с ним еще несколько минут, продолжая охлаждать его кожу, пока тряпка не становится теплой. Тогда он встает, чтобы снова намочить ее, но когда он отходит, Сынмин снова издает стон, на этот раз тихий и жалобный, полный тоски. Минхо оборачивается и видит, как его рука беспомощно тянется вперед, словно пытаясь удержать уходящее облегчение. Это простое, неосознанное движение заставляет что-то сжаться внутри Минхо. Он возвращается быстрее и снова садится на край кровати, снова прикасается ко лбу мокрой тряпкой. И снова Сынмин затихает, его тело обмякает под прикосновением. Минхо понимает, что теперь он не может уйти, и устраивается поудобнее на полу, прислонившись спиной к тумбочке, чтобы быть рядом. Он готов сидеть рядом с Сынмином всю ночь. Все остальное больше не имеет никакого значения.

_________________

      Прошла неделя с тех пор, как Сынмин заболел, и теперь он полностью выздоровел, даже лучше, чем прежде. Его щеки снова обрели здоровый румянец, а глаза за стеклами очков блестят привычной веселой энергией. Утром он даже поблагодарил Минхо за заботу, произнеся короткую, немного смущенную, но искреннюю речь, сопровождаемую легким поклоном. Минхо отмахнулся, делая вид, что это была ерунда, но внутри расплылся от глупой гордости. Теперь же в их комнате находится третий человек. Его зовут Феликс, и он омега. Минхо узнал это с первой же секунды, как только тот переступил порог, потому что от него исходил легкий, цветочный запах, смешанный с чем-то сладким, наверное, зефир. Он друг Сынмина, снимает квартиру недалеко от университета, и сейчас он сидит на краю кровати Сынмина и болтает ногами, пока Сынмин методично складывает вещи в спортивную сумку. — Итак, я останусь у Феликса на несколько дней, — говорит Сынмин, не глядя на Минхо, аккуратно сворачивая пару носков в тугой рулончик. — Так что не устраивай тут хаос в мое отсутствие. И не ешь мою еду, я все проверю, — Минхо кивает, но его мозг начинает работать с бешеной скоростью. У Феликса? У омеги? С чего это вдруг? Они, конечно, дружат, но чтобы вот так сразу на несколько дней... И почему не домой к родителям? У Сынмина, кажется, хорошие отношения с семьей. Мысли крутятся в голове, как белка в колесе, и вдруг одна из них застревает и вырастает до невероятных размеров. Может... течка? Да, конечно! У Феликса течка! И Сынмин едет к нему, чтобы помочь, поддержать. Ведь омега с омегой могут пережить это вместе, им комфортнее. Это логично. Его взгляд скользит по вещам, которые Сынмин аккуратно укладывает в сумку. Одежда, предметы гигиены... и потом Сынмин открывает нижнюю полку шкафа и достает оттуда несколько мягких плюшевых игрушек. Своего потрепаного щенка и маленького медвежонка. Он с некоторой нежностью укладывает их поверх одежды. И вот тут теория Минхо каменеет. Плюшки для гнезда. Омеги во время течки инстинктивно строят гнезда из мягких вещей, одежды и игрушек, чтобы создать безопасное, уютное пространство. Его сердце начинает биться чаще. Он смотрит на Сынмина, который теперь сворачивает свой любимый мягкий плед с оленями, и на Феликса, который улыбается какой-то своей мысли. Все сходится. Его мозг, наконец-то, делает правильный, ошеломляющий вывод. Это не течка Феликса. Это течка Сынмина. Мысль настолько грандиозна, настолько невероятна, что на мгновение у него перехватывает дыхание. Он чувствует, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, заставляя его уши гореть. Все это время... Все это время прямо у него под носом был ответ на его раздумья. Ким Сынмин, его колючий, саркастичный, педантичный сосед по комнате, который вечно ворчал, является омегой. Волна понимания накатывает на Минхо такая мощная, что у него немного кружится голова. Он вспоминает все. Тот испуг в коридоре при виде спортсменов, полное отсутствие запаха, паническую реакцию на вопрос о душевой, сладкий, болезненный запах во время лихорадки. Даже его язвительность, его броня из колючек — теперь это обретает совершенно новый, кристально ясный смысл. Сынмин не хочет, чтобы кто-то воспользовался его уязвимостью. Минхо смотрит на Сынмина, и теперь видит его совершенно по-новому. Он видит нежную линию его шеи, хрупкость его запястий, скрытую под свободным свитером. Он видит легкое дрожание его пальцев, когда тот поправляет очки, и самое главное — это то, что он видит тень смущения и стыда в его глазах, которую Сынмин пытается скрыть за маской безразличия. Он едет переживать свою природу, свое самое интимное и уязвимое состояние, и он делает это тайком, как преступник, потому что боится. Потому что должен бояться. Минхо внезапно испытывает острое, почти болезненное чувство жалости и вины. Это он своим глупым, навязчивым расследованием заставлял его постоянно быть настороже. Это он нарушал его границы и заставлял его еще сильнее прятаться. — Эй, Ким Сынмин, — снова говорит Минхо, удивляясь тому, как мягко он звучит. — А для чего это все? Вы что, собираетесь устроить пижамную вечеринку, и без меня? Феликс поворачивается с сияющей улыбкой на лице. — О да! — восклицает он, ухмыляясь и протягивая букву «а», его взгляд на секунду встречается с взглядом Сынмина, полный понимания. — Именно так. Мы собираемся очень хорошо провести время. Будем есть фаст-фуд, смотреть дурацкие дорамы и болтать всю ночь напролет. Правильно, Сынминни? — Сынмин закатывает глаза, но Минхо теперь видит, как тяжело ему дается эта маска. Он видит, как он изо всех сил пытается сохранить лицо. — А что, хëн, тебе завидно? — дразнит он, но его голос слегка дрожит. — Хочешь, и тебе купим плюшевого единорога? Только он должен быть такого же размера, как твое эго, поэтому нам, наверное, придется заказывать его на специальной фабрике. Шутка звучит привычно, но она уже не ранит и не раздражает. Она кажется Минхо крошечным, жалким щитом, который вот-вот разобьется вдребезги. Он смотрит, как они собираются уходить, и его переполняет странная смесь чувств: шок, нежность, вина и какое-то щемящее желание помочь. Защитить. Он хочет сказать что-то, что-то важное, что-то, что покажет, что он понял, что он не опасен. Но слова застревают в горле. Все, что он может выжать из себя, это слабая шутка: — Ладно, без меня вам будет не так весело, — Феликс смеется, а Сынмин фыркает и направляется к двери. — Веди себя хорошо и не скучай по мне слишком сильно, хëн-ним — звучат как прощание, но Минхо знает, что это не так. Дверь закрывается. Минхо остается один. Теперь он знает правду, и это знание меняет абсолютно все.

____________________

      Прошло несколько недель с тех пор, как Сынмин вернулся от Феликса. В комнате воцарилось странное, зыбкое перемирие. Минхо знал. Сынмин, похоже, догадывался, что Минхо что-то подозревает, но тщательно поддерживал свой обычный колючий фасад, но между ними витало невысказанное напряжение, толстый, невидимый слой недоверия и страха. Минхо старался быть осторожнее, избегал резких движений и глупых шуток о второй природе. Он наблюдал, и его сердце сжималось каждый раз, когда он видел мимолетную тень тревоги в глазах Сынмина. Сегодня вечером они оба занимались своими делами. Сынмин сидел за столом и что-то усердно конспектировал, а Минхо лежал на кровати и листал учебник, не в силах сосредоточиться. Вдруг Сынмин резко шипит. Минхо мгновенно садится, обеспокоенный. — Что случилось? — быстро спрашивает Минхо, поднимаясь и делая шаг к нему. — Черт, порезался канцелярским ножом, — усмехается Сынмин. Из небольшого пореза на его большом пальце выступает алая капля крови. Она медленно растет, готовая вот-вот скатиться на учебник. Резко в комнате начинает пахнуть персиком с ноткой ванили, этот запах мгновенно заполняет собой все пространство комнаты, вытесняя все остальные ароматы. Он обволакивает Минхо, проникает в него, бьет прямо в мозг, заставляя его альфа-инстинкты взвыть от осознания. Омега. Это чистый, ничем не замутненный запах омеги. И он исходит от Сынмина. Минхо замирает на полпути. Его глаза расширяются. Он смотрит на Сынмина, а Сынмин смотрит на него с чистым ужасом. Это тот ужас, который он видел тогда, когда задал свой глупый вопрос о душевой. Весь цвет мгновенно сходит с его лица, оставляя его мертвенно-бледным. Его губы слабо дрожат. Сынмин не дышит. Он просто смотрит на Минхо огромными, испуганными глазами, словно олень, попавший в свет фар, который знает, что сейчас произойдет что-то неотвратимое и ужасное. Потом Сынмин резко и неловко отскакивает. Он отступает назад, к своей кровати, прижимая порезанный палец к груди, пытаясь спрятать и его, и источник этого выдающего запаха. Его тело начинает дрожать. Сначала это легкая дрожь в руках, потом она распространяется на плечи, и вот уже все его тело мелко и часто вибрирует от страха и адреналина, но он не плачет и не кричит. Младший просто стоит, прижавшись спиной к стене, и смотрит на Минхо, и вся его поза, каждый мускул кричит о желании исчезнуть, провалиться сквозь землю. Он старается не показывать свой страх, старается держаться, но это бесполезно. Его тело выдает его с головой. Минхо понимает, что должен что-то сказать и что-то сделать. Его собственное сердце колотится где-то в горле. — Сынмин, — произносит Минхо максимально мягко, как он только может. Он медленно поднимает руки ладонями наружу, показывая, что он безоружен, что он не представляет угрозы. Он не делает ни шага вперед. — Сынмин, все хорошо. Все в порядке, слышишь? Сынмин молчит. Он только сильнее прижимает руку к груди, его дрожь, кажется, усиливается. Его взгляд бегает по комнате, ища выход, которого нет. — Я ничего не сделаю, — продолжает Минхо, все тем же ровным, успокаивающим тоном. — Обещаю. Я... я уже догадывался. С тех пор, как ты вернулся от Феликса. Может, и раньше, — он видит, как в глазах Сынмина мелькает удивление сквозь пелену страха. Его губы шевелятся, но звука нет. — Это ничего не меняет. Ты все тот же вредный занудный Ким Сынмин, который ненавидит беспорядок. Просто теперь я знаю, что ты еще... — он ищет нужное слово, но не находит. — Что ты пьешь ужасные блокаторы, — альфа пытается улыбнуться, сделать свою улыбку как можно более безобидной и дружелюбной. Он видит, как напряжение в плечах Сынмина ослабевает. Дрожь не прекращается, но теперь она выглядит не такой неконтролируемой. Сынмин все еще прижат к стене, но он уже не выглядит готовым превратиться в облако пара. — Правда, — настаивает Минхо, все еще держа руки на виду. — Все хорошо. Ты в безопасности, — делает паузу, давая словам проникнуть в сознание Сынмина. Сладкий цветочный аромат все еще висит в воздухе, но теперь он постепенно начинает слабеть. Сынмин медленно, очень медленно выдыхает, закрывая глаза на мгновение, словно собираясь с силами. Когда он открывает их снова, в них все еще есть страх, но уже сквозь него пробивается осторожное, невероятное недоумение. Он смотрит на Минхо, на его открытые ладони, на его лицо, и, кажется, впервые действительно видит его. Не как угрозу, а как просто Минхо. Альфа медленно, очень медленно опускается на пол, садясь спиной к кровати. Минхо держит дистанцию, давая Сынмину пространство, и смотрит на него, все еще прижавшегося к стене, все еще дрожащего, пока его сердце сжимается от чего-то тяжелого и горячего, от желания залезть в машину времени и отправиться в прошлое, чтобы защитить этого маленького, испуганного человека от всего, что заставило его так бояться. — Сынмин-а, — говорит Минхо тихо, почти шепотом. — Почему? Почему ты скрывался? Ты же мог.. Точнее, я бы никогда... — он не может закончить предложение, просто не может найти слов. Сынмин медленно сползает по стене на пол. Он подтягивает колени к груди и обхватывает их руками, пряча лицо. Его дыхание все еще неровное. Проходит несколько долгих минут в тишине, нарушаемой только гулом ночного города за окном. — Мои родители, они были очень правильными, — начинает он, уставившись в пространство перед собой. — Особенно отец. Отец считал, что омега должна быть идеальной, безупречной, — Сынмин делает паузу, судорожно сжимая ткань штанов. — У нас был строгий распорядок. Уроки этикета, уроки кулинарии, уроки покорности. Если я неправильно держал вилку за обедом, отец бил меня по рукам линейкой. Если я смеялся слишком громко, меня запирали в чулане до утра. Он называл меня «негодным омегой». Говорил, что из меня не получится хорошая омега для достойного альфы. Минхо слушает, его кулаки непроизвольно сжимаются. Он представляет себе маленького Сынмина, испуганного и запуганного, чувствуя, как злость медленно закипает у него в жилах. — Потом они отправили меня в специальную школу-интернат для омег, — продолжает Сынмин тем же ровным безжизненным тоном. — Чтобы «доделать работу». Там было еще хуже. Нас учили, что омеги созданы для служения альфам, что наше единственное предназначение — это угождать и подчиняться. За малейшую провинность, опоздание, невыученный урок, неубранную постель, нас наказывали. Били, лишали еды, заставляли мыть полы в общежитии зубными щетками, — он замолкает, и его взгляд становится пустым. — Из-за этого я стал помешан на чистоте и порядке. Это единственное, что я мог контролировать и единственное, за что меня не ругали. Минхо закрывает глаза, пытаясь прогнать ужасные образы, возникающие в его голове. Ему физически больно это слушать. — А потом, — Сынмина становится еще тише. — Был один вечер. Меня наказали. Оставили ночевать не в спальне, а в кабинете для самоподготовки. Я должен был переписывать правила поведения для омег. Я так устал, что уснул прямо за партой, — он замирает, его дыхание сбивается. Минхо замирает вместе с ним, предчувствуя нечто ужасное. — Проснулся я от того, что кто-то трогал меня. Это был учитель. Он говорил, что проверяет, все ли в порядке, — Сынмин съеживается, его плечи поднимаются к ушам, как будто он пытается стать меньше. Его голос теперь едва слышен. — Я пытался вырваться. Я сказал ему остановиться, но он был сильнее. Он прижал меня к столу и сказал, что это... что это часть моего обучения. Что все омеги должны через это пройти, чтобы научиться служить. Сынмин замолкает и сидит, сжавшись в комок, и смотрит в пустоту. Его глаза сухие и пустые, будто все слезы в нем действительно закончились много лет назад. Он рассказывал это без эмоций, как будто это была история о ком-то другом. Минхо больше не может этого выносить. Волна злости, горя и жалости накрывает его с такой силой, что он теряет всякий контроль. Он медленно подползает к Сынмину по полу и, не говоря ни слова, просто обнимает его. Он обнимает его крепко, но очень осторожно, давая ему возможность оттолкнуть, если он захочет. Он прижимает его голову к своему плечу и чувствует, как все его тело напряжено и дрожит. — Все кончено, — шепчет Минхо, и его собственный голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — Это кончено, Сынмин. Ты в безопасности, я здесь. Я никому не дам тебя в обиду. Никогда. Сначала Сынмин замирает в его объятиях, словно окаменев. Он не отвечает на объятия, его руки безвольно лежат на коленях. Но потом, очень медленно, очень осторожно, его напряжение начинает таять. Его дрожь постепенно стихает. Он не обнимает Минхо в ответ, но позволяет себя держать и позволяет своей голове остаться на его плече. Сынмин закрывает глаза, из-под его сомкнутых ресниц наконец-то выкатываются слезы, но их немного. Они медленно скатывается по его щеке и впитывается в ткань футболки Минхо. Это проявление доверия после всего услышанного разбивает сердце Минхо на миллион осколков и в то же время склеивает его обратно чем-то новым, более сильным и решительным. Он будет защищать этого человека. До самого конца.       Минхо не знает, сколько времени они просидели так на полу, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Его объятие было порывом, инстинктивной нуждой защитить, утешить, показать, что он здесь, что он не уйдет. Он чувствует вес головы Сынмина на своем плече, хрупкость его широких плеч под своими ладонями. Минхо чувствует его запах теперь уже чистый, без блокаторов, сладкий, фруктовый аромат, который так сводил его с ума. Его сердце начинает биться чаще. От чего? Минхо не знает. Может, от нежности. Может, от желания быть ближе, от понимания, что этот колючий, невероятно сильный человек, позволивший ему заглянуть в самую темную часть своей души, стал для него дороже всего. Он медленно, очень медленно отстраняется. Его руки скользят с плеч Сынмина, но он не отпускает его полностью, а лишь отодвигается настолько, чтобы видеть его лицо. Сынмин не сопротивляется, позволяя Минхо отодвинуться. Он, все еще красный и опухший, но уже без слез, смотрит на Минхо с вопросом. Минхо смотрит на него, его переполняет чувство такой нежности, что ему кажется, будто его грудь вот-вот разорвется. Он видит бледное, уставшее лицо, слегка припухшие губы, и ему хочется стереть с него всю боль, весь испытанный ужас. Он хочет заменить все плохие воспоминания на что-то хорошее. На что-то свое. Минхо медленно поднимает руку. Он движется так осторожно, словно приближается к редкой, пугливой птице, и не касается Сынмина, просто останавливает свою руку в воздухе, ладонь раскрыта, давая ему выбор, возможность отклониться, отшатнуться. — Можно? — выдыхает Минхо. Сейчас он просто Минхо, просящий разрешения. Сынмин замирает. Он смотрит на руку Минхо, потом на его лицо и делает едва заметное движение головой и этого достаточно. Минхо медленно, словно боясь спугнуть мгновение, приближает свою руку к лицу Сынмина. Он касается его щеки кончиками пальцев. Кожа под его пальцами теплая и невероятно мягкая. Сынмин закрывает глаза при прикосновении, ресницы трепещут, как крылья бабочки. Он не отстраняется и позволяет этому случиться. Минхо наклоняется ближе. Он чувствует, как его собственное дыхание перехватывает, видит каждую ресничку, каждую пору на его коже, чувствует его теплое, прерывистое дыхание на своих губах. Он останавливается в сантиметре от его губ, давая ему последний шанс отказаться. — Сынмин-а? — снова шепчет он, спрашивая, умоляя, подтверждая. В ответ Сынмин не произносит ни слова. Он лишь делает крошечный, почти неуловимый наклон навстречу. Минхо закрывает оставшееся между ними расстояние. Поцелуй бесконечно нежный, почти робкий. Минхо чувствует, как все тело Сынмина напрягается на секунду при прикосновении, а затем полностью расслабляется, словно из него выходят последние остатки страха и напряжения. Его губы неподвижны под губами Минхо, но они мягкие и податливые. Они не отвечают на поцелуй, но они и не отвергают его. Минхо отстраняется первым, боясь перегрузить его или напугать. Он открывает глаза и видит, что Сынмин все еще сидит с закрытыми глазами. Его лицо кажется более умиротворенным, чем когда-либо прежде, а на его губах играет слабая, едва заметная улыбка. Сынмин медленно открывает глаза и смотрит на Минхо. Он впервые в жизни позволил кому-то подойти так близко и обнаружил, что это не больно, что это может быть приятно и безопасно. Они просто сидят и смотрят друг на друга. Секрет раскрыт. Между ними больше ничего нет, кроме любви.

________________

      Прошло несколько месяцев. Несколько месяцев счастья, которое Минхо никогда раньше не знал. Они учились вместе, готовили вместе, ссорились и снова мирились, целуясь среди разбросанных конспектов. Сынмин все еще иногда вздрагивал от громких звуков и нервничал в толпе, но он учился доверять. Он учился улыбаться по-настоящему, широко и беззаботно, и каждый раз, когда это происходило, Минхо чувствовал, как его сердце тает. В один из таких спокойных вечеров, когда они вдвоем разбирали покупки, раздается настойчивый, громкий и настойчивый стук в дверь, который заставляет Сынмина вздрогнуть и уронить пачку риса. Его лицо мгновенно бледнеет, узнавая этот стук. Минхо видит это по тому, как все его тело напрягается, как будто готовясь к удару. — Я открою, посиди тут, хëн, — шепчет Сынмин, делая шаг к двери, но его ноги кажутся ватными. Минхо уже чувствует это. За дверью чужой запах. Холодный, строгий, с нотками дорогого, но резкого парфюма и чего-то тяжелого, доминантного, что заставляет волосы на его затылке встать дыбом. Его альфа-инстинкты мгновенно взвывают тревогой. Он мягко отодвигает Сынмина позади себя. — Нет, я открою, — говорит Минхо тихо и открывает дверь. На пороге стоят двое: женщина с идеально уложенными волосами и холодным лицом, и мужчина. Высокий, с прямой спиной, с глазами, в которых нет ни капли тепла. Его запах — это запах старого, властного альфы, который привык командовать и подчинять. Это запах, от которого Сынмин за спиной Минхо съеживается еще сильнее, и его собственный, обычно сладкий аромат, становится горьким от страха. Минхо видит, как взгляд мужчины скользит по нему оценивающе, а потом переходит на Сынмина, который пытается стать как можно меньше за спиной Минхо. — Здравствуйте, отец, мать, — тихо, почти неслышно, говорит Сынмин, опуская голову. Все в нем кричит о покорности и страхе, которым его научили годами ранее. Как они его нашли? Сынмин сбежал из родительского дома, когда узнал, что поступил в университет в Сеуле на бюджет с общежитием. На 1 курсе Сынмин подрабатывал, где приходилось, совмещая работу с учебой. Потом он познакомился с Феликсом, который помог ему найти хорошую работу. Да в прочем, Феликс во многом ему помог, за что Сынмин бесконечно ему благодарен. Из мыслей Сынмина прервал вздох отца. — Ну что ж, похоже, наш негодный сын все же смог найти какого-то альфу. Хотя, учитывая его репутацию, я не удивлен, если он раздвинул ноги для тебя в первый же день, лишь бы его кто-то взял, — Минхо чувствует, как по его спине пробегает волна раздражения. Его кулаки сжимаются сами собой. Он видит, как мать Сынмина смотрит на сына с презрением. Родители видят в Сынмине вещь, неудачную, испорченную вещь, которую нужно было отдать в хорошие руки. Минхо делает глубокий вдох, пытаясь сдержать гнев, который рвется наружу. Он чувствует, как его клыки буквально чешутся от желания вцепиться во что-нибудь. Он хочет кричать, вышвырнуть этих людей прочь и никогда не позволять им снова смотреть на Сынмина. — Вы не имеете права говорить о нем в таком тоне, — говорит Минхо. Каждое слово дается ему с огромным трудом. — Вы не будете говорить о нем вообще, если не проявите хоть каплю уважения. Отец Сынмина поднимает брови, изображая удивление, но в его глазах читается лишь отвращение. — Уважение? К нему? Он должен заслужить уважение. Он должен доказать, что может быть полезен. Он должен.. — тут Минхо чувствует это. Легкое, едва заметное прикосновение к его спине. Пальцы Сынмина. Они дрожат, но они здесь, осторожно касаются его сжатого кулака, который он держит сзади спины. Пальцы Сынмина мягко, почти невесомо гладят его костяшки, успокаивающе и ободряюще. Это прикосновение действует на Минхо лучше любого успокоительного. Злость куда-то отступает, сменяясь чем-то более важным, необходимостью быть опорой, защитой, а не еще одним источником хаоса. Он выдыхает, а его плечи медленно опускаются. — Вы ошибаетесь. Сынмин не должен ничего доказывать. Ни вам, никому. Он не вещь и не ваша собственность. Он мой парень. И он самый умный, самый сильный и самый потрясающий человек, которого я когда-либо встречал. И если вы не можете увидеть этого, то вам здесь не рады, — Минхо видит, как глаза отца горят огнем, а мать выглядит шокированной. Они явно не ожидали такого. Они ожидали покорности. Они ожидали, что Минхо, как альфа, будет разделять их взгляды. Минхо чувствует, как пальцы Сынмина сжимаются вокруг его кулака, нежно, но ощутимо. В этом прикосновении он читает всю благодарность, все доверие и всю любовь, которую слова были бы не в силах выразить. Минхо стоит, заслоняя собой своего омегу, и знает, что наконец-то нашел свое настоящее предназначение. Не доминировать, а защищать. Не владеть, а любить. И он никогда, никогда не подведет того, кто доверил ему свое сердце. Напряжение в тесном пространстве коридора достигает точки кипения. Слова Минхо повисают в воздухе тяжелым, непоколебимым вызовом. Лицо отца Сынмина искажается от злости, холодная, надменная маска трескается, обнажая неконтролируемый гнев. Его запах, прежде сдержанный и строгий, теперь взрывается волной агрессивного, подавляющего альфа-доминирования, которое бьет по Минхо, как физическая сила. Мужчина не привык, чтобы ему противоречили. Особенно не какой-то молодой щенок и уж точно не его никчемный сын. — Ты даже понятия не имеешь, о чем говоришь, мальчишка, — шипит он, его голос становится низким и опасным. — Этот... этот никчемный пес, он принадлежит нам. Его долг — подчиняться. Он всегда был неудачником, слабаком, и он... — его взгляд, полный ненависти и разочарования, снова прилипает к Сынмину, который все еще пытается спрятаться за спиной Минхо. И тогда отец делает резкий шаг вперед. Его рука, быстрая и цепкая, как коготь, проносится мимо Минхо. Он с силой хватает Сынмина за запястье, выдергивая его из-за спины альфы. Крик, тихий и полный страха, вырывается из груди Сынмина. Его глаза расширяются от боли и шока, а тело инстинктивно обмякает под знакомым прикосновением. Сынмин даже не пытается вырваться. Он просто замирает, как кролик перед удавом, ведь знает, что нельзя ослушаться. Минхо реагирует мгновенно. Его инстинкты, и так уже взведенные до предела, взрываются. Вид Сынмина, напуганного и скованного, звук его испуганного крика — это последняя капля. Вся его сдержанность, все его попытки оставаться спокойным, испаряются. Рука Минхо поднимается и с силой бьет по руке отца Сынмина, заставляя того отпустить захват. Отец, не ожидающий такого прямого физического сопротивления, отшатывается от силы удара, его лицо искажается от изумления и боли. Он на мгновение теряет равновесие, этого мгновения достаточно для Минхо. Минхо делает шаг вперед, наступая, его собственный запах теперь не кофейный, а горький и обжигающий, как пережженные зерна, полный угрозы. Он встает между Сынмином и его отцом. — Если ты прикоснешься к нему снова, — проговоривает сквозь зубы Минхо. — Я персонально вышвырну тебя отсюда так далеко, что ты забудешь дорогу обратно. Теперь оба катитесь к черту. Мать Сынмина, до сих пор молчаливая, делает шаг назад со страхом на глазах. Отец пытается выпрямиться, чтобы сохранить лицо, но он видит что-то в глазах Минхо, что заставляет его замереть. — Ты пожалеешь об этом, — бормочет отец Ким, но уже потерял свою силу и власть. — Сынмин тебя опозорит. Он... — Я сказал, катитесь к черту, — шипит Минхо, делая еще один угрожающий шаг вперед. Отец Сынмина, наконец, отступает. Он бросает на сына последний, полный ненависти взгляд, разворачивается и, хватая за руку свою жену, идет прочь по коридору. Минхо захлопывает дверь перед их носом и поворачивает ключ, запирая ее на замок. Его руки дрожат от адреналина, а снаружи раздаются яростные крики и гневные, полные оскорблений слова, которые невозможно разобрать, но их значение ясно. Потом начинается стук. Громкий бессильный стук кулаков и, кажется, даже ноги в дверь. Древесина двери вибрирует под ударами. Сынмин, все еще стоящий посреди комнаты, вздрагивает от каждого удара, как от электрического разряда. Он обхватывает себя руками, его плечи поднимаются к ушам, и он снова выглядит маленьким и испуганным, каким был в тот день, когда его секрет раскрылся. Минхо мгновенно забывает о своей злости и поворачивается к нему, его поведение меняется на теплое. Он подходит к Сынмину и, не говоря ни слова, просто обнимает его. Он прижимает его к своей груди, закрывая его уши своими ладонями, пытаясь заглушить ужасный шум снаружи. — Тихо, малыш, все хорошо, — шепчет он ему в волосы, раскачиваясь с ним на месте. — Они не смогут войти. Хëн здесь, слышишь? Ты в безопасности, — Минхо чувствует, как Сынмин прижимается к нему, дрожа, его дыхание прерывистое и поверхностное. Но постепенно, под его ласковые слова, сердце успокаивается и дрожь начинает стихать. Крики и стук за дверью тоже постепенно затихают. Минхо только что защитил самое важное и дорогое, что у него есть. И он будет делать это, сколько потребуется. В скором времени они переедут в новую квартиру по настоянию Минхо, сказав Сынмину: «В общежитии никто нормально не дает мне насытиться тобой».