Так бывает

I try to hide them and I wonder why

I wonder why I'm still running

When I know there's no escaping

      

#1

      Ночь обещала быть долгой. Фома сидел с ногами на стуле, обхватив колени — так становилось чуть легче, — но выпрямился и уронил локти на стол, как только услышал шаги. Паша не стал зажигать верхний свет, нажал на кнопку у одной из напольных ламп и подошел вплотную к Фоме, тронул его плечо.       — Ты в порядке? — Паша легонько погладил его по затылку, коснулся губами лба. — Хорошо себя чувствуешь? Фома кивнул, не мог просто по-другому, Паше через несколько часов надо было вставать на службу. Работу самого Фомы тоже никто не отменял, но он привык не высыпаться, хотя в последняя время все чаще и чаще это не было связано ни с его официальным бизнесом, ни с другими, менее законными делами. Ему было нехорошо, слева под ребрами пекло раздражающей болью; горсть выпитых таблеток пока еще не подействовала. С наступлением осени все его болячки, и старые и свежие, решили разом обостриться, превращая всё в замкнутый круг: выпитые или уколотые анальгетики били по желудку, несмотря на гастропротекторы; Фома после этого полностью отказывался от болеутоляющих — и в итоге не мог ни спать нормально, ни адекватно функционировать в течение дня. Больше всего беспокоили последствия Вениных пуль — но Паше было необязательно знать обо всем этом. Фома не хотел его волновать лишний раз, убеждая себя, что перетерпеть в одиночестве будет легче.       — Иди спать, — мягко попросил он, усилием не выплюнув слова сквозь стиснутые зубы.       — Только вместе с тобой, — Паша отодвинул стул и сел рядом, забрал в свои пальцы ладонь Фомы, бережно поглаживая ее, отвлекая мерными теплыми движениями. Фома и рад был бы пойти и лечь вместе с Пашей, но горизонтальное положение усугубляло боль. Надо было подождать, просто подождать: когда его внутренности перестали словно бы медленно вариться в кислоте, Фома с разочарованием посмотрел на часы: спортзал с утра отменялся, у него уже было несколько эксцессов после бессонных ночей, включавших и позорное падение на беговой дорожке, и упавшую на грудь штангу — вес был, к счастью, вполовину меньше обычного, Фома как чувствовал тогда, что тренировка ничем хорошим не закончится.

#2

      — Ты как? — Фома присел на колени возле Паши, пропустившего удар и скорчившегося на настиле ринга, хотя Фома бил вполсилы и был уверен, что толком его не задел. Ошибся, выходит, недооценил себя — и теперь пытался понять, надо ли звать врача. Паша что-то пропыхтел — и вдруг хитро сверкнул глазами исподлобья, резко разогнулся, как пружинка, и легко уложил Фому спиной на маты, сам взгромоздился сверху, гордый тем, что обман удался.       — Это я у тебя хочу спросить, — перчаток на Паше уже не было, и он голой рукой провел по щеке Фомы, смазывая пот. — Ты сам не свой последнее время. Вот это Фома ненавидел — когда у него не получалось притворяться достаточно хорошо, чтобы полностью скрывать свое состояние от Паши. С другими людьми было проще, они охотно велись на одну из его многочисленных масок полного благополучия; даже Толя верил, не замечая, как Фома во время поездок стискивает пальцы на бедре, стоит машине проехать по какой-то неровности. Паша же был гораздо внимательнее, изучив Фому за столько лет, но даже он не понимал до конца, что именно происходит. — Просто устал, — это не было ложью, но и правдой — тоже. Устал: от того, что больно, что купировать таблетками полностью не выходит; что вся его жизнь с определенного момента оказалась подчинена какой-то издевательской ежедневной лотерее — насколько плохо будет сегодня. Нынешний день, однако, был нормальным, терпимым; у них с Пашей внезапно совпали выходные, утром Фома угадал с дозировкой болеутоляющих, чтобы иметь возможность выбраться в зал — последнее время он в основном плавал, отложив занятия на тренажерах и с весами, да и на ринг какое-то время не выходил, но не отказался побоксировать с Пашей. Тот все равно спарринговал куда медленнее и вдумчивее обычного.       — Тебе бы отлежаться пару дней, — Паша осторожно сполз с Фомы, не прижимая его больше всем телом, и вытянулся рядом с ним, прижался щекой ко лбу. — Выглядишь паршиво.

#3

Чувствовал он себя точно так же — а еще жалким и разочарованным в самом себе. Не надо было даже пробовать начинать, стоило ограничиться пальцами и ртом, Пашу устроил бы и такой вариант. Фома как-то забыл, что боль, постоянный фоновый стресс и бессонница будут здорово влиять на потенцию, но понадеялся, что все обойдется. Не обошлось, хотя «полшестого» не были внезапными, у Фомы неприятно ныло за грудиной, еще когда Паша поцеловал его первым; ощущение усилилось, когда он сам бережно готовил Пашу под себя, устроившись между его бедер. И на момент проникновения в глубине тела, под ребрами и рубцовой тканью, оставшейся после той пули, у Фомы разлилось болезненное жжение словно по всей длине нервов. Он замедлился, насколько мог, до совсем протяжных и долгих толчков — Паша одобрительно застонал, жаркий и влажный, с жмущимся к животу мокрым членом, он схватился за плечо Фомы, не открывая глаз, — и Фома был рад, что Паша не видел его исказившееся лицо. Продолжать двигаться становилось мучительно с каждой новой секундой, удовлетворение низменной потребности перестало иметь какой-либо смысл. Он упирался ладонями в постель, чувствуя, как дрожат предплечья; справа возле позвоночника как будто вкручивали раскаленный гвоздь; воздуха перестало хватать. Фома не мог это терпеть — никак, совсем никак, но в своей голове имел четкую установку, что Паша все равно должен получить удовольствие, поэтому обхватил ладонью его член и выучено провел от основания до головки, потер пальцем под ней под громкий Пашин стон раз, другой, плотнее сжал кулак, уже ощущая, как как быстро пропадает его собственное возбуждение в ответ на обжигающую боль. Следовало ускориться, и Фома привычным жестом подкрутил ладонь, в которую Паша отчаянно почти вбился и кончил, давая Фоме разумный повод отстраниться и стянуть пустой презерватив с мягкого уже члена. Фома рваными движениями вытер перепачканную ладонь и лег пластом, старательно не прижимаясь к Паше. Было мерзко, стыдно — и очень больно.       — Лёш? — Паша навис над ним, как только понял, что что-то не так. — Что с тобой?       — Извини, — другие слова не шли, голос у Фомы был слабым, но приступ, словно назло, начал отступать, стоило прекратить всю нагрузку; ушла боль, и сердце постепенно возвращалось к нормальному ритму.       — Давай поизвиняйся мне тут еще, — Паша не сердился всерьез, а переживал, коснулся шеи Фомы сбоку, нащупывая пульс на сонной артерии. — Сто четыре, — чуть мрачно констатировал он минутой позже. — Притом, что ты лежишь на спине.       — Всё нормально, — Фома погладил его по вспотевшему лицу. — Переоценил себя. Сейчас пройдет.

#4

Ничего не проходило уже третий день. У Фомы так болело плечо, что идея сначала сломать руку по суставу, а потом ее отпилить — как сделал один скалолаз-бедняга, — казалась не самой худшей. Вывиху было семь лет, Фома никак не лечил его ни непосредственно после травмы, ни когда-либо потом. Плечо ему тогда вправили сразу после драки: руку поначалу почти невозможно было поднять, пальцы едва сжимались в кулак; потом плечо накрепко заедало, стоило неудачно потянуться или завести руку за голову. Ограниченная подвижность постепенно ушла, оставив вместо себя щелкающее на неосторожное движение плечо и мерзкую боль, изредка вгрызавшуюся в сустав даже спустя столько лет, но разбираться с этим Фоме было некогда — однако у судьбы были на него другие планы. На Крестовском острове ему всего-то нужно было пройти десять метров от дверей офиса одной из своих строительных компаний до машины, в окружении охраны — не на стрелку даже ехать с риском для жизни, — но трое молодых парней на двух электросамокатах стали последним, что Фома успел увидеть, прежде чем горе-водители на полном ходу влетели в них на тротуаре, словно шестнадцатые шары для боулинга — в кегли. Ни один из охранников не успел оттолкнуть Фому, это стало делом пары секунд: только что он шел, обернулся на крик «осторожно!» — и ближайших к нему телохранителей снесло самокатами точно так же, как и его самого. Сознание на миг выключилось, когда Фома ударился об асфальт — но в следующий миг он обнаружил себя уже сидящим между стонущих охранников, окровавленных и определенно травмированных хуже него самого. Виновники аварии валялись поодаль и едва шевелились; Фома внезапно оказался самым здоровым из всех пострадавших. Его лицо справа саднило от глаза до челюсти, болело бедро, но не это было худшим — Фома всем весом упал на собственную руку, неловко ушедшую под тело, и сейчас с отвращением понимал — снова вывихнул; плечо съехало вниз, конечность висела плетью.       — Алексей Леонидович, не вставайте, я вызвал «скорую» — белый, как мел, Толя присел рядом с ним. Он шел чуть позади и чудом оказался не задет самокатами.       — Этим вызывай, — отрезал Фома, удивляясь, как звучит его голос — с хрипом, но удивительно четко, грубо и отрывисто. — С рукой помоги.       — Нет, Алексей Леонидович, — Толя не мог его заставить, но попросить — да. — Вам нужно в больницу.       — Спорить со мной будешь? — Фома — откуда только силы взялись, — притянул к себе Толю за галстук здоровой рукой, от движения затошнило. — Плечо вправь, я сказал. Больше Ежов не пробовал прекословить, он легко ощупал пострадавший сустав, на что Фома предпочел отвернуться и просто ждал, зажмурившись и сжав зубы. Это не было долго, Толя не впервые проделывал подобную манипуляцию. Ощущение давления, когда безвольную руку Фомы стали поворачивать, щелчок и резкая острая боль, прорвавшийся сквозь прикушенный язык глухой рык, — и плечо встало на место. Толя бережно помог Фоме сесть в машину — у него не получилось сдержать стон, откидываясь на подголовник — чувствовал он себя так, словно его избили ногами, — а потом увидел свое отражение в зеркале заднего вида: по лицу словно наждачкой прошлись до кровавых ссадин пополам с дорожной грязью, кожа была стесана вместе с краем брови; над скулой застрял мелкий камушек. Последний раз Фома так выглядел, когда слетел с мотоцикла почти двадцать лет назад — лопатка фантомно заныла. Посидеть в тишине ему не дали, «скорая» приехала быстро — а следом и полиция. Протоколы, бумаги — на входе в офис были камеры, прекрасно всё записавшие. Побившуюся молодежь и троих охранников госпитализировали, Фома от этого отказался и оказать себе первую помощь не позволил — ему хотелось, чтобы его просто оставили в покое. Все оставшиеся планы на день сорвались, две встречи надо было переносить: Фома залез во внутренний карман пиджака, несколько даже обрадовавшись, что телефон пережил падение с парой мелких трещин на защитном стекле, — а потом увидел свои ободранные пальцы, окровавленные и грязные. В голове словно что-то переключилось, и Фома оглядел себя целиком: костюм был в крови от его же рук и мелко стекающих с лица капель, местами в пыли и с разошедшимися швами на пиджаке в паре мест. Ни с одеждой, ни с ним самим не случилось ничего непоправимого, но Фома все равно с усилием перекатил голову так, чтобы видеть Толю: тот стоял с аптечкой в руках, которую никак не мог применить по назначению.       — Паше ни слова, понял меня? — пробормотал Фома и провел языком по разбитой справа губе, собирая железистую солёную влагу. Не хватало еще беспокоить Пашу в командировке: он был недалеко совсем, в Волхове, занимался делом жестоко убитых девушек — и бодался со следаком и его прикормленным опером, считавшим себя самым крутым. Не надо было Паше знать об этом идиотском происшествии с самокатами.       — Только если вы позволите отвезти вас в больницу, — отчеканил Толя, бережно прижавший пропитанную антисептиком салфетку к ране возле брови Фомы там, где не хватало кусочка кожи. — Вас должен осмотреть врач.       — Условия мне будешь ставить? — Фома прищурился — и немедленно пожалел об этом, кожа вокруг правого глаза саднила и горела. Его самого начинало мелко потряхивать на отходняке, как будто морозным холодом пробирало от макушки до пят.       — Вы не оставляете мне выбора, — Толя смотрел на него со строгой уверенностью в собственной правоте. — Увольняйте, если хотите — тогда Павел Андреевич тем более узнает, что произошло.       — Черт с тобой, вези, — Фома сдался не только из-за Паши — по большей части из-за него, но вдобавок просто мечтал поскорее закончить со всем этим и оказаться дома.

#5

Докуда еще надо было доехать. Этот урод Шевцов заставил Фому попотеть, но пуля в итоге нашла свое последнее пристанище глубоко в черепе этого гибрида полицейского с изощренным маньяком, едва не стоившего Паше жизни. Самоуверенный щенок Шибанов отправился следом за Шевцовым прямиком в преисподнею. Там, в Волхове, во время своей затянувшейся командировки Паша спас и следака Брагина, и идиота Шибанова, но сам, кроме всех синяков и ушибов, схватил пулю, которой буквально сантиметра не хватило, чтобы получилась не небольшая рана на голове и сотрясение, а несовместимое с жизнью повреждение. Шевцова они упустили, и тот покинул Волхов — но от Фомы скрыться не смог, тот не собирался отпускать человека, который не только чуть не убил Пашу, но и с огромной вероятностью в будущем захотел бы отомстить. Вся эта история напоминала дешевый триллер: Фома только-только немного пришел в себя после той аварии с самокатами, у него даже ссадины на лице и руках не прошли до конца, когда от волховского смотрящего глубокой ночью поступила информация, что Паша пострадал. Командировка для него закончилась, стараниями Фомы и энной суммы денег его вернули в Петербург в ближайшие часы прямиком в частную больницу. Паша крепко спал под обезболивающими, когда его привезли, но Фома не смог остаться с ним: погладил бережно по виску рядом с повязкой; убедился, что вокруг достаточно охраны и Толя оставался лично отвечать за Пашину безопасность, и уехал. Сначала в одну из многих квартир со скрытыми тайниками, где экипировался соответствующе предстоящим делам, потом сменил машину и помчал в Псковскую область, где в умирающей деревне Селихново скрывался Шевцов. Фома позаботился, чтобы Шибанов со своим следаком получили ту же информацию с некоторыми коррективами. Они остановились непосредственно в Пскове, собираясь продолжить расследование с утра, и выследить Шибанова оказалось проще простого, тот неосмотрительно решил заглянуть в небольшой бар, пользующийся у местных дурной славой — и радующий неработающими камерами. Там-то Фома и настиг Шибанова, вырубил и вытащил через аварийный выход к невзрачной машине: багажник старой субару отлично вместил тщательно связанного человека. У Фомы было мало времени, но он позаботился о том, чтобы перед смертью у этого кретина было ничуть не меньше черных гематом, чем у Паши. Фома не собирался поручать убийство кому-либо: дураков валить действующего опера, бывшего в довольно близких отношениях со следователем из Первого отдела, было не много, даже за большие деньги — а еще Фома с некоторых пор исповедовал идею «сделай сам», пусть в висках и стучало Пашино «мента тебе не простят», поэтому он сделал всё, чтобы подозрение пало на местную братву, которой Шибанов пару лет назад тоже попортил немало крови. Никто и не подумал бы, что убийцей стал не мелкий псковский бандит, а лично смотрящий по соседнему региону. Шибанов в последние минуты на коленях умолял о пощаде — но Фома плевать хотел на его мольбы. Тело не должны были быстро найти, Фома не поленился обставить дело так, словно Шибанова вывезли за пределы города, но изуродованный труп на самом деле находился ровно там, где и предполагалось мертвецу — в морге при ГКБ, в холодильнике, где до него лежал безымянный бомж. С Шевцовым получилось сложнее: в деревне проживало едва ли тридцать человек, почти все не по соседству, но в доме, где пряталась цель Фомы, постоянно был кто-то еще, из-за чего Фома не мог просто войти туда и разом все закончить, его тело недостаточно восстановилось от травм после чертового ДТП с электроколесницей, и пришлось пойти длинным путем. В их паре не только Паша умел обращаться со снайперской винтовкой, Фома не без оснований считал себя хорошим стрелком — и умел ждать. Подвела спешка и некоторая недостаточность планирования: в середине первого дня ему пришлось сняться с выбранной точки, где его едва не засекли, и перебраться под крышу уже жилого дома ровно напротив той покосившейся избушки, где прятался Шевцов. Он словно предчувствовал скорую гибель и пытался уберечься: не подходил к окнам, не выходил на улицу; пошли третьи сутки. Фома с трудом держался — он (не являлся профессиональным снайпером, что немаловажно) и был обезвожен, голоден и не мог вспомнить, когда в последний раз спал, а не выпадал из реальности секунд на пятнадцать в те краткие моменты, когда измученный мозг отказывался работать. Он был, наверное, в полушаге от длительной потери сознания, когда в предрассветный час Шевцов на пару мгновений появился в одном из окон, выглянув из-за занавески — Фома сработал на рефлексах, тут же выстрелив; беззвучно, благодаря глушителю, и стекло удачно не осыпалось целиком. Надо было уходить — и быстро. Винтовку Фома оставил там же, на чердаке — как и букву «А» на ней, нисколько не сомневаясь, что это будет обнаружено и создаст ложный след. Ему самому нужно было оказаться как можно дальше от Пскова и области; машина была спрятана в лесу, в пяти километрах от деревни — теперь дотуда нужно было дойти. Фома и не помнил почти, как рваным, «волчьим» шагом то шел, то пытался бежать, но запинался о корни — и почему-то нигде не упал: ангел-хранитель, видимо, работал за троих, другого объяснения не было. Машина ощущалась как островок безопасности: Фома едва до нее доплелся, над глазом у него набухла новая царапина от хлестнувшей по лицу ветки — увернуться не было сил, — и рухнул на задние сиденья, где лежала сумка, в которой, помимо всего прочего, была вода. Он кое-как расстегнул молнию трясущимися руками, вытянул литровую бутылку, но даже крышку не сумел и не успел скрутить: по всей коже вдруг выступил холодный липкий пот, сердце стучало где-то в горле, зазвенело в ушах. Фома неловко завалился на бок и почувствовал стекающую из носа кровь раньше, чем отключился. Очнулся он под шум дороги. Фома лежал там же, где и вырубился, уже без сумки рядом, пристегнутый всеми ремнями, его ноги были аккуратно подобраны — машинка не была рассчитана на практически двухметровую шпалу; правая рука была чуть отведена от тела, в предплечье ниже локтя стояла капельница, катетер был в несколько слоев зафиксирован дешевым лейкопластырем и предусмотрительно забинтован сверху. Фома смог слегка поднять взгляд вверх: над его головой на пластмассовом крючке над дверью покачивался пакет с… чем-то, Фома не мог прочитать надписи, и это что-то сейчас ему капалось. Своего неожиданного водителя он узнал по тонкому запаху одеколона, доносящемуся от заботливо подложенной ему под щеку сложенной куртки — Паша когда-то пах точно так же, но не теперь, — и Фома, еще до того, как смог приподняться, сипло произнес:       — Ты ограбила аптеку? Таня посмотрела на него в зеркало заднего вида, явно оценивая состояние.       — Пришлось по твоей милости. Какого черта ты там вообще делал без еды и воды? Было всё, и вода, и сухпаек, но Фоме пришлось спешно менять лежку, и на новое место с ним ушел только тонкий брикет, в котором было едва ли двести миллилитров воды, и пара галет, завернутых в ткань. Всё это он растягивал, как мог, но покидать чердак и упустить Шевцова не собирался ни при каких условия. И теперь расхлебывал последствия.       — А ты как здесь оказалась? — Фома проигнорировал Танин вопрос и задал свой, пока пытался понять, как себя вообще чувствует. Он лежал и не двигался, но всё тело отдавалось тупой болью.       — Так же, как и ты. Поехала за Шевцовым, но опоздала. Ты хорошо путал следы, мой источник слил ту же дезу, что и следователю Брагину.       — Брагин… — Фома мучительную секунду вспоминал, кто это. — Он, наверное, занят там сейчас.       — Еще бы ты этого не знал, — Таня откровенно усмехнулась. — От этого Шибанова хоть что-то осталось? Весь Псков на ушах.       — Понятия не имею, о чем ты говоришь, — отрезал Фома. Таня никогда бы его не сдала, но говорить лишнее все равно было нельзя.       — Как хочешь, — Таня пожала плечами. — С Пашей все в порядке, если что. Он пришел в себя в первый же день, никаких осложнений. Такой новости Фома даже смог чуть улыбнуться. В конце концов, всё это было ради Паши — Таня ведь тоже не чай собиралась пить с Шевцовым.       — Ты оставил в том доме букву. Это же из моих запасов? — чуть напряженно спросила она. Фома не сразу понял вопрос: разумеется, из её. Таня тогда оставила ему все свое архитекторское богатство, которое он не стал уничтожать — спрятал там, где ни одна живая душа, кроме него, не найдет. А потом до Фомы дошло.       — Из твоих. Я не собираюсь становиться новым Архитектором, если ты об этом. Просто хочу запутать следствие.       — Разумно, — Таню явно успокоили его слова. — Сейчас будет съезд на Гусино, там небольшая деревня и хостел. Никакие документы не проверяют, это, скажем так, для своих. Остановимся в номере до вечера, чтобы ты немного пришел в себя.       — Я дотяну до города, — запротестовал Фома, но Таня была непреклонна.       — Если нас остановят, возникнет много вопросов. Лишнее внимание не нужно ни тебе, ни мне, особенно учитывая, что мы все еще в Псковской области. И мне нужно переставить тебе катетер — он, видимо, перегибается, капельница еле идет, а ты очень обезвожен, — последним фактом Таня определенно была обеспокоена куда сильнее, чем первыми двумя. — Сейчас отдохнем, а ночью поедем дальше. Приведенные аргументы были более чем весомыми, Фома не мог не согласиться — и был слишком слаб, чтобы спорить, и десятью минутами позднее Таня припарковала машину позади грязного двухэтажного здания у самого въезда в деревню; облезшая от времени вывеска недружелюбно сообщала «H…EL», зияя провалами в местах выпавших букв. Холодный осенний воздух резко обжег лицо Фомы, когда Таня открыла заднюю дверь возле его головы, отстегнула два ремня, освобождая его, и бережно отсоединила капельницу — и только тогда Фома почувствовал неприятное онемение и отек вокруг катетера, рука там была странно холодной, когда он ее тронул. В какой-то момент катетер, как оказалось, вышел из вены, и часть раствора попала под кожу. Это не было критично — или опасно, но Таня пробормотала «черт». На фоне общей усталости и боли Фома едва ощутил, когда все слои повязок оказались отклеены и Таня быстро извлекла бесполезный катетер, прижав спиртовую салфетку из лежавшей на полу аптечки к образовавшемуся следу от укола.       — Я пойду расплачусь и приду за тобой, хорошо? — Таня забрала с переднего сиденья маленькую сумку. — Здесь есть другой вход, ближе к жилым комнатам, зайдем через него. Фома не то засыпал, не то терял сознание, но снова открыл глаза, когда Таня вернулась и тронула его шею, проверяя пульс. Фома хотел было выдать «не дождетесь», но тратить на это энергию оказался не готов, предстояло еще дойти от машины до номера. Задача оказалась со звездочкой: Таня была ниже и весила раза в полтора меньше, Фома очень старался не опираться на нее, когда ему сначала помогли сесть, вытащив ноги из-под третьего ремня безопасности, и переждать волну головокружения и пляшущих мушек, а потом встать — это было хуже всего, ватное тело слабо подчинялось хозяину. На Таниной мантре «сейчас мы дойдем, и ты приляжешь», черепашьими шагами они вдвоем пересекли парковку, Таня умудрилась открыть тяжелую входную дверь, не отпустив при этом Фому, которого она поддерживала под бок — внешняя хрупкость оказалась обманчива, Фома пару раз опасно повисал на ней, но Тане хватило сил выдержать его вес и повернуть ключ в замке двери в номер — небольшой, с минимумом мебели: маленький шкаф, стол и два стула, три двухярусные кровати, на одну из которых Таня помогла Фоме сесть — и сразу же лечь.       — Если что, весь номер в нашем полном распоряжении, — Таня задернула шторы и включила основной свет, тусклая лампочка отбрасывала тень на когда-то выкрашенную белой краской стену. Фома лежал поверх сомнительной чистоты покрывала, все ярче ощущая одежду на себе, словно каменный панцирь. Под черным камуфляжем, в котором он жил несколько прошедших дней, были грязь, пот, кровь — едва подзатянувшиеся ссадины кое-где были опять растерты; правое плечо под нательной тактической рубашкой было крепко перебинтовано уже присохшим к телу бинтом, зато сустав выдержал все злоключения, и травма не усугубилась. Фома медленно поднял руку и тронул голову, облепленную грязными волосами, свежая царапина над глазом пульсировала. У Фомы совсем не было сил — но смыть с себя всё, не только грязь, но и два убийства, и чудовищно долгие дни, проведенные в засаде, он мечтал больше собственной физической слабости.       — Душ здесь есть? — Фома с трудом ворочал языком; это была отвратительная идея, но, как говорится, охота пуще неволи.       — За стенкой, — Таня ответила раньше, чем поняла, почему Фома спросил. — Ты едва стоишь на ногах, какой душ, отлежись хоть немного.       — Сам дойду, значит, — упрямо выдохнул он, слишком настойчиво для человека, который не мог подняться без поддержки, но схватился за одну из опор кровати и с шумным выдохом буквально подбросил самого себя вперед и вверх, чтобы выпрямиться и сесть, борясь с накатившей мутью перед глазами.       — Вы с Пашей друг друга стоите, — Таня произнесла это без раздражения или злости, просто констатировала факт. — Тогда тебе придется потерпеть мою компанию. Одного я тебя в душе не оставлю, как хочешь. Фоме в общем и целом в этот конкретный момент было все равно, он мечтал оказаться под потоком воды и быть там так долго, чтобы смыть всю грязь, давящей толстой коркой покрывавшей его, исстрадавшегося и едва живого; чтобы перестать быть всем тем, кем он являлся, уменьшиться до крохотной точки, безгрешной, слабой, не знающей ни одной беды этого мира. Выдохнуть, перестать мыслить и чувствовать — с последними двумя желаниями его разум годами неплохо справлялся при помощи диссоциации, в таком состоянии Фома пробыл на острове после своей смерти и воскрешения; столь же оторванно от собственного тела он ощущал себя в следственном изоляторе при каждом новом аресте по возвращении в Петербург; не осознавая себя, шел пешком от того места на трассе, где Паша высадил его, не сняв наручники; искал убийцу Юли и механически уничтожал каждого, кто вставал на пути — пока не случилась Тверь, потом мост в восточной части КАД, на котором Паша вложил в его ладонь те же наручники со словами «прощай, Фома». После этого Фома был готов на все, чтобы вернуться к Паше — или погибнуть, пытаясь. Постепенно приоритет вернулся к прежнему «Паша не должен пострадать» с пометкой, что каждый виновник Пашиных страданий, если такие случатся, будет жестоко наказан. Перед глазами у Фомы стоял окровавленный труп Шибанова, который он своими руками засунул на полку в холодильник морга, когда он понял — скорее, даже, ощутил, что уже находится не в номере, а в душевой комнате; сидел на полу с подстеленным под задницу сложенным полотенцем. На голову лилась тепловатая вода, постепенно согревая Фому; Таня сидела прямо перед ним, придерживая за здоровое плечо. Фома не воспринимал ни себя, ни Таню как двоих обнаженных людей, связанных между собой общими тайнами и одним-единственным человеком, который понятия не имел, что вообще происходило в маленькой ванной за много километров от Петербурга. Ни нагота, ни их тела не имели значения, Фома видел все вокруг размытым мутным пятном; стекающая с него вода, закручивавшаяся в стоке, была темной; Тане потребовалось раза три намылить его с ног до головы, чтобы полностью очистить кожу и волосы. Сам Фома ничего не мог, дышать и моргать стало его максимумом, но Таня ничего и не требовала: молча вытерла его застиранным старым полотенцем и помогла одеться. В той сумке, которая приехала с Фомой в Псков, были вещи, рассчитанные на то, чтобы он при необходимости мог дважды изменить облик — одна двусторонняя куртка с отстегивающимися рукавами чего стоила, а уж найти в ней вещи, пригодные для сна, не составило труда. Оставалось еще одно дело, и Таня отвернулась, давая Фоме мнимое уединение. Он совершенно забыл, что у его тела есть вполне определенные физиологические нужды, и с долей растерянности теперь смотрел на несколько темных, коричневых почти капель, которые его организм выжал из себя. Фома откровенно завис, даром что додумался поправить на себе одежду, но бурые капли на грязноватом фаянсе выглядели настолько чужеродно, что Тане пришлось самой бережно отстранить его и нажать на кнопку смыва.       — Это не очень хорошо, но у тебя сильное обезвоживание, — успокаивающе произнесла она, помогая Фоме вымыть руки, а потом аккуратно подхватила его под локоть, помогая выйти в комнату и добраться до кровати, уже расстеленной. Фома снова лег, уже без прежнего дискомфорта, и Таня устроила под его рукой подушку, чтобы продолжить капельницу. — Организм пока не восстановился. Пройдет, я уверена. Следующие пятнадцать минут они вдвоем провели под общий легкий матерок: судя по всему, там, в машине Таня каким-то чудом смогла с первого раза попасть в вену — сосуды в целом были спавшиеся из-за того же обезвоживания, но вторая попытка затянулась. Кто-то более толковый, может быть, и справился бы быстрее, но ждать помощи было неоткуда. Таня с трудом нашла тонкую венку на плече Фомы, куда встал только небольшой синий катетер. Капельница обещала быть долгой, но Фоме уже было все равно. В наступившей тишине Таня повесила пакет с физраствором на гвоздь над кроватью, явно вбитый специально для подобных нужд, и отрегулировала скорость введения.       — Тебе здесь швы накладывали, — чуть позже обратила внимание Таня, когда обрабатывала Фоме рассеченную веткой кожу над глазом — там же справа, где у него еще не до конца зажили предыдущие следы от падения на асфальт; бровь действительно пришлось шить. — Что случилось?       — Авария, — привычно отмахнулся Фома. Признаваться «меня сбили придурки на самокатах» он не планировал, но едва слышно попросил заново перебинтовать плечо; сустав нехорошо ныл.       — Паша знает? — мягко поинтересовалась Таня, наложив уже сухую и чистую повязку и зафиксировав ее маленькой металлической скобкой. Фома пробормотал «нет». Паше совершенно точно не нужно было знать, что стоило ему уехать, как Фома собрал все напасти мира. Он не был пока еще достаточно здоров, чтобы стараться и дальше держать глаза открытыми; даже свет не беспокоил — Фома слишком вымотался. Ему показалось, что он проспал буквально пару секунд, когда его разбудили осторожным прикосновением к ладони.       — С простой едой у нас не очень, но со мной любезно поделились, — Таня выглядела довольной, когда помогла Фоме сесть повыше с подушкой под спиной. — Попробуй чуть-чуть съесть, тебе сейчас нельзя много. После таких фраз чувство голода всегда усиливалось: хотелось не просто есть, а жрать, но после вынужденного голодания начинать нужно было с малого. В глубокой тарелке с цветочками была заваренная кипятком овсянка из пакетика, которая в тот момент показалась Фоме вкуснее всех блюд из мишленовских ресторанов, в которых ему довелось побывать. Он немного поел и продолжил дремать, когда наконец-то закончилась капельница, и организм в требовательной форме потребовал совершить променад до уборной, снова с Таниной помощью — Фома был слабее котенка, даже держаться за стену не помогало. После влитого в него физраствора и мешка глюкозы дела стали куда лучше, чему Фома даже смог слабо обрадоваться — по крайней мере, результатом его приключений не стали отвалившиеся почки.       — Спасибо, — пробормотал Фома, когда его снова уложили в постель.       — Не надо благодарить, — Таня очень осторожно погладила его по голове, слева, подальше от всех ссадин. — Это я должна говорить тебе спасибо каждый раз, когда мы видимся.       — Перегибаешь, тебе не кажется? — Фома спросил, потому что по негласным правилам и нормам был должен, но Таня не преувеличивала. Их с Фомой теперь связывало убийство Мельникова — которое не имело к Паше никакого отношения. Когда генерала отказались арестовать, Таня и Фома оказались достаточно догадливыми, чтобы понять, каким будет следующий Пашин шаг, и вовремя спасти Пашу от самого себя. До здания ФСБ он не дошел в тот день, люди Фомы в последний момент успели скрутить его на соседней улице и вывезти из города. Мельников был убит Таниными руками, Фома помог ей с алиби — борясь со страшным дежа-вю, но, между Пашиной очень возможной гибелью или огромной вероятностью вновь потерять его из-за помощи его же жене, Фома выбрал второе, уже имея достаточный опыт, чтобы в этот раз сделать все как надо. Танино алиби родилось благодаря ручному хакеру Фомы — Червь смонтировал высококачественные подделки для записей с камер видеонаблюдения, подтверждающие, что Таня и близко не подходила к Мельникову в тот день. Фома смог спасти и её, и Пашу — которого не только не потерял, и но и заполучил в единоличное пользование, но это была совсем другая история. В любом случае переборщить с благодарностями после такого было трудно.       — А ты не перегнул? — Таня тоже ответила вопросом, не перестав гладить Фому по голове — он не возражал, легкие теплые прикосновения додавали ему такой необходимый контакт и немного убаюкивали. — Поехал черт знает куда, один, хотя мог найти исполнителя в регионе или за границей. К чему такой риск?       — Хочешь, чтобы было сделано хорошо — сделай сам. Я так уже пробовал найти киллера для Реваза, не напомнишь, чем всё закончилось? — это не было упреком, у Фомы чуть дрожал уголок губ от слабой усмешки, но и Таня не обижалась — и не согласилась.       — Делать самому, когда ты не подготовлен как профессиональный убийца, глупо. Представь, каково было бы Паше, если б я тебя не нашла. Фома не хотел это представлять. Он бы остался в том лесу, пока его не обнаружили бы случайно грибники, нечаянно забредшие так далеко; места вокруг деревни были глухие. Убийство Шевцова едва не стоило ему собственной жизни, он это знал.       — Попробуй поспать, — Таня забрала со второго яруса кровати еще одно одеяло и укутала в него Фому. Он не температурил, но в том доме, на чердаке которого он выжидал, было не жарко, несмотря на всю его экипировку, рассчитанную на позднюю осень, и тело продолжало помнить холод. — Если к ночи будешь себя лучше чувствовать, то поедем домой.

+1

Лучше бы он переждал. Фоме с самого утра было не очень хорошо, последние встречи он едва высидел, но, вместо того, чтобы поменять билеты и отлежаться в отеле несколько часов, все равно решил лететь. Два с половиной часа — в личном самолете, что не сделало никакой разницы, — оказались пыткой; Фома никак не мог найти удобное положение в кресле, каждая мышца и кость жаловалась непонятно на что. И, несмотря на уколотое обезболивающее, Фома все равно чувствовал себя странно, неправильно, в организме происходило что-то, чего не случалось раньше. То, что это была аура — предвестник приступа мигрени, а не обычная скелетная боль, Фома понял, уже когда перед глазами поплыли разноцветные пятна. Он выпил сразу несколько таблеток, уже правильных, понимая — опоздал, лицо справа и висок здорово пульсировали, болело за глазом. Оставалась надежда, что он сможет переспать приступ, слегка придавленный лекарствами. Домой Фома приехал в темных очках, которые возил с собой вне зависимости от времени года, морщась от звуков и движения рядом с собой — встретивший его в холле Толя сразу же выключил там свет и приказал своим ребятам сделать то же самое во всем доме; он же подставил Фоме плечо и повел его на второй этаж, к спальням. Уйти в отдельную комнату Фома не смог, просто не смог, каждая его клеточка хотела устроиться под боком у Паши — тот отсыпался после безумного дежурства, но на появление Фомы слабо отреагировал: пробормотал «привет» и притянул к себе, чтобы спать дальше уже вдвоем. Фома успел порадоваться, что Паша не понял, который час (семь пятнадцать вечера), и в каком состоянии тот, кто лег к нему в кровать (отвратительном); и что Паша не стал его прогонять — он неделю не разговаривал с Фомой после того, как Таня привезла его в Петербург: труп Шибанова нашли немного быстрее, чем предполагалось. Хотя первые несколько дней после своего возвращения Фоме было не до разговоров, он сутками спал, не воспринимая окружающий мир и отложив все рабочие дела до лучших времен. Толя будил его раз в несколько часов, помогая немного поесть и выпить лекарства; ближе к вечеру Фома с трудом приходил в себя, чтобы по стеночке доползти до душа — кожа продолжала ощущаться грязной и холодной, словно он все еще лежал неподвижной статуей на чердаке в доме, с винтовкой в руках выслеживая Шевцова, — отогревался под водой практически кипятковой температуры и валился обратно в кровать. Усталость была чудовищной, и Фоме почти ничего не снилось, он словно проваливался в глубокую яму, когда закрывал глаза, но редкие видения посещали его ближе к рассвету: в них Паша всё-таки умирал — из-за Мельникова, из-за Шевцова, а Фома не мог ничего сделать. Он просыпался, снова и снова садясь в кровати и напоминая себе, что Паша жив-здоров, просто спит в соседней комнате и игнорирует Фому. На исходе первой недели, когда Фома постепенно вернулся к своей работе, не выезжая в офисы или на личные встречи, глубокой ночью он не спал, растирал ноющее плечо и никак не мог лечь обратно; по спине между лопаток стекал пот, отголоски дурного сна заставляли глаз дергаться от мелкого тика — и Паша пришел к нему в спальню, словно ничего и не было, как будто он сам не уезжал на службу так рано, как только мог, и возвращался заполночь, хотя еще должен был оставаться на больничном, но кто же в здравом уме мог его остановить. Фома думал — ударит, — а потом проснулся. Сон во сне оказался вещим, наутро Паша получил информацию о Шевцове, чей труп обнаружили опера из прибывшей московской бригады, и о красной букве «А» на винтовке. Этого было достаточно, чтобы Фома схлопотал хороший такой хук справа под Пашин крик «идиот!». Паша тогда сполз к нему на пол, сгреб в охапку и прижал к себе, размазав кровь со скулы Фомы по своей рубашке, но больше не бил, связав между собой смерть Шибанова, Шевцова и состояние Фомы с самого его возвращения неделю назад. Паша ничего не стал спрашивать — и Фома бы не ответил, но просто был счастлив, что к нему перестали относиться как к пустому месту. У Паши словно что-то перещелкнуло, и он прекратил наказывать Фому молчанием за то, что он пытался уберечь самого Пашу от будущих бед. Фома все равно внутренне продолжал бояться вновь увидеть тот ледяной, безразличный взгляд и старательное избегание контакта, поэтому стремился быть как можно ближе к Паше, чтобы убедиться, что ничего не изменилось — и что он все еще любим. Из-за этого Фома, дрожащий от накатывающего приступа мигрени, все равно прибился Паше под руку и постарался заснуть. Он даже примерно не мог представить, сколько прошло времени, когда подступавший кошмар резко оборвался, заставив Фому вывалиться в реальный мир — и тут же захотеть обратно в страшную муть своего пугающего подсознания, потому что теперь голова у него болела так, что он пару мгновений ничего перед собой не видел. Под черепом разлилась жуткая боль, под веками всё горело, руки сводило мелкими спазмами, мышцы на голенях и бедрах подергивались. Фому мутило — он невероятным усилием смог свеситься с кровати, когда к горлу подкатил комок — легче не стало, и он перекатился с бока на спину, застонав, но Паша сразу проснулся с хриплым «ч-черт», стоило ему повернуться к Фоме.       — Где болит? Лёш, где болит? — а еще Паша не был провидцем и не умел читать мысли; ему нужен был ответ, чтобы помочь, и Фома с трудом приоткрыл рот, когда неожиданно сильная судорога отпустила, позволив разжать челюсти, и едва смог выдавить «голова» — и бессильно разрыдался от боли, схватившись за Пашу, который только собрался вскочить за лекарством и шприцами. От крика, от слёз становилось хуже, Паша попытался разжать его пальцы — нужно было бежать за аптечкой, но Фома не отпустил, не мог. Спас его Толя — с некоторых пор он никуда не уезжал на ночь, оставался в доме и прибежал на крик.       — Паш, командуй, — Толя не знал, что происходило, но звучал спокойно и собранно — от его голоса, внезапно слишком громкого из-за повысившейся чувствительности, Фома содрогнулся и трясущейся рукой закрыл правое ухо — из-за прикосновения к голове и резкого движения висок и глаз опалило огнем. Фома знал, что кричал в этот момент, потому что терпеть было невыносимо.       — Аптечка в ванной, синий кейс с ампулами, — Паше пришлось перекричать Фому, одновременно удерживая его за плечи. В синем кейсе был, как они сами его обозвали, «набор Судного дня», очень сильные болеутоляющие; Фома и подумать не мог, что они пригодятся так скоро — ампулы были доставлены из Швейцарии три недели назад по спецзаказу; он словно предчувствовал грядущую катастрофу. Вернувшийся в спальню Толя уже не тратил время на разговоры и умудрился почти беззвучно открыть ампулы, набирая лекарство. На плечо Фомы лег жгут, он сам кое-как сообразил сжать и разжать кулак пару раз, больше все равно не мог, и мелко вздрогнул, когда в вену вошла игла. Щелчок снятого жгута, холод вверх по вене — содрогавшемуся от муки Фоме показалось, что прошла всего пара мгновений, когда подействовал анальгетик, и страшная, ослепительная боль стала уходить так же стремительно, как и возникла, заставив тело обмякнуть. В голове звенело от долгожданной пустоты, а не оглушающего набата, сравнимого с пыткой; у Фомы кто-то что-то спросил, тронув легонько за локоть, но ответить он уже не смог: просто отключился, измученный приступом. Сознание вернулось внезапно, как и всегда. Фома с трудом приподнял веки, инстинктивно опасаясь вспышки боли, но ее не было. В темной комнате с завешенными шторами он едва приподнялся, слегка сдвинулся вбок, пока не наткнулся на Пашу рядом с собой, и уронил голову ему на живот.       — Как ты? — Паша звучал совсем уставшим. Фома неопределенно дернул одним плечом — он не знал, как. Непонятно, мутно, все типичные последствия тяжелого приступа мигрени.       — Спать хочу, — Фома и должен был, обдолбанный до онемевших пальцев; он знал все эти ощущения, а значит его кололи, по меньшей мере, еще дважды, и дозировка превышала максимально рекомендуемую раза в полтора. У него никогда не было настолько сильной мигрени.       — Давай-ка водички попьём, и будешь спать, — Паша осторожно прижал к его губам гибкий носик кружки-непроливайки, которая водилась дома специально для подобных случаев. Вода оказалась сладковатой из-за изотоника, Фома жадно выпил две трети кружки, прежде чем оторвался от нее и снова лег. Паша очень бережно подтянул его выше к себе — Фома с радостью устроился у него на плече, сжимаясь в комок так, чтобы уткнуться лицом в шею. Следующее пробуждение было более осознанным. Паша снова оказался рядом, бледный и испуганный в глубине своего взгляда; он отчетливо выдохнул, когда Фома спросил:       — Долго я?..       — Вторые сутки, — Паша помог ему устроиться повыше. — Сейчас у тебя что-то болит?       — Нет, — Фому ничего не беспокоило, даже многострадальное плечо, одна только тяжелая усталость давила в висках. — Всё нормально. Вторая коротенькая фраза стала для Паши последней каплей, и он на эмоциях повысил голос:       — Нормально, значит? Ты выл от боли! — он тут же снизил тон обратно до шепота, стоило Фоме поморщиться. — И чуть себя без глаза не оставил. Паша не поленился взять с тумбочки телефон и включить фронтальную камеру, развернув экран к Фоме. Изображение не порадовало совершенно серым, слегка даже землистым лицом с блекнущими ссадинами — но это было ожидаемо, Фома всегда плохо выглядел после приступов, но вот длинные свежие царапины, обработанные серебристым заживляющим спреем, шли через лоб и правое веко — а Фома не помнил, чтобы он вообще касался себя ногтями.       — Пройдет. Не страшно, — но плохо. Фома обычно более-менее контролировал себя, однако что-то пошло не так…       — Тебе надо к врачу, — Паша перебил его спутанные мысли, заставляя на себя посмотреть. — Если это что-то серьезное?       — Это просто была мигрень — Фома дотянулся до Пашиной щеки, погладил бережно по ней вниз до подбородка. — Я не хотел тебя пугать, прости.       — Какое прости… — Паша совершенно точно собирался начать убеждать, уговаривать, читать лекцию, которую Фома не хотел сейчас слушать, и хрипло попросил:       — Не надо, ладно? Пожалуйста. Полежи просто со мной, — он ничего больше не мог, никак по-другому удержать Пашу рядом — тому ничего не мешало разозлиться, взбеситься — что угодно, — а потом встать и выйти из комнаты. На Пашином лице было написано отчаяние, с которым он выговорил:       — Ты себя в могилу сведешь, — но Паша никуда не ушёл. Остался. Лёг ближе и обнял Фому одной рукой, другую ладонь устроил у него на затылке. fin.