Тоска и сладость

«Му» (無) — преодоление дуализма, выход за пределы наличия или отсутствия, за пределы рационализма и логики в состояние, называемое «абсолютным ничто».«Я забыл о себе, я забыл о мире; это было подобно тому, как одно зеркало отражает другое». — Гаофэнь.

Во время очередного осеннего фестиваля сидеть за стойкой бара и, заговорщически переглядываясь, читать разные тома одной книжки было весело. Дазаю нравился запах свежей типографской краски, шелест страниц, бряцание шариков льда в стакане с бурбоном и взгляд Одасаку — скользящий по нему, словно проверяя: впрямь ли Дазай читает, не скучно ли ему, — а может, выжидая? Изучая? Притягивая, как магнит — железную щепку. Словно в разорванной цепи электропроводки, восторженная чепуха исторгалась ртом Дазая, минуя голову, а горло дёргалось от желания: прильнуть, как та щепка, и захлебнуться — в любви, в крови, свинцовым десертом или речной водой... И будь что будет! Полумрак бара навевал Дазаю мысли о сизых омутах в глазах Одасаку — с блуждающими в ночи огоньками из сказок. В них водились ёкаи-утопленники, вокруг росла трава как символ мимолётности (родился, вырос, завял, ушёл обратно в землю, изрядно нагадив, — так, доктор Мори?), и в ней белели гладкими лбами черепа, что постукивали зубами на путника, ищущего дорогу к дому. Топиться в таком месте наверняка было тоскливо и сладко. Так же — тоскливо и сладко — сжималось в груди от взгляда Одасаку, цепкого и пьянящего. Во рту становилось терпко, строчки муравьями стекали с выбеленных, как лица юных майко, листов, Дазай пьяновато смеялся, поднимая стакан, чтобы чокнуться со стаканом Одасаку. Тот всегда был снисходителен к его дурачествам и проявлениям дружбы: не морщился от шёпота на ухо, жестоких шуток, запаха крови и антисептика, от бинтов-обманок и даже немытых неделями волос Дазая. Это было, пожалуй, взаимно: Дазай подыгрывал его стремлению стать нормальным — не убивать, мечтать о книгах, которые он напишет, о рядах пухлых томов в строгих суперобложках на полках магазинов. Союз, скрепленный на небесах. Так ли сказал Дазай — бросая слова-камушки, которые Одасаку скупо подхватывал, — или иная чепуха лилась изо рта, он уже не помнил. Одасаку только усмехнулся. Потом долго-долго не смотрел на него, рассеянно потягивал из стакана, скользил глазами по строчкам — уносился в другой мир, откуда, как ни тяни руки, не достать. У Дазая тоже были свои миры — грёзы о самоубийстве и смерти. Не ему ревновать! Но жадность — та, что охватывает только смертельно больных или приговорённых, — требовала знать о нём всё, обсуждать с ним истории, в которых им обоим не было места, вдвоём есть адски острый карри, смеяться, запускать фонарики на О-бон, дышать запахами нагретой стали и смерти. Они пропитали Одасаку и Дазая насквозь. А ещё — запахами надежды и мечты, которых у Дазая быть не могло. Матовая ткань кимоно мягко облегала их тела, растворяя в полумгле — бармен оставил только две лампы, и свет прицельно падал на томики с болезненно-желтоватыми обложками. В сумраке плыли светлые пятна лиц, вспыхивали искры на гранях стекла, и тёмное электричество, пробегающее по рукам, обжигало пальцы и губы Дазая, стоило ему случайно коснуться Одасаку или вновь переплестись взглядами. Такое вот «му»* царило между ними в тот вечер. Ни да, ни нет — освобождающая пустота, в которой могло быть всё и ничего. И эта тоска, и эта сладость терзали сердце Дазая, как терзала бы горло висельная петля, стоит только опрокинуть стул под собой. Где-то он читал, что выброс эндорфинов при удушении сравним с мощнейшим оргазмом. Ах, вот бы проверить! Но никто не дал бы ему проверить — и Одасаку в первую очередь. Его гибкая плакучая ива, растущая у омута — ухватись за ветку и выплыви, даже если ты давно уже монстр из глубин! Его непременный талисман (для гениев и неудачников!), подлинный символ гибкости и стойкости, умения подчиниться, не сломавшись. Но и символ прощания, и разлуки. Союз священный и трагичный! Дазай надеялся, что ему не придётся прощаться, из них двоих он должен уйти первым. Тоска и сладость. Стоило читать вот так, вдвоём, почаще, да, Одасаку? Хорошая это была история. Жаль только, что реальна — лишь на страницах книги.