Обет, скрепленный льдом

***

Ледяной ветер выл за тонкими стенками фургончика, завывая как потерянная душа в снежной пустыне, что раскинулась на месте бывшего Роткова. Колючие снежинки бились о брезент, словно пытаясь пробраться внутрь, к тому, кого они жаждали забрать. Внутри пахло стерильным ужасом, лекарством, потом и сладковатым, тошнотворным запахом гниющей плоти — запахом заражения. Дмитрий лежал на узкой походной койке, и его могучее тело, обычно воплощавшее несокрушимую волю, было сломлено. Он горел. Лихорадка сотрясала его, заставляя мышцы непроизвольно дёргаться. Его лицо, с правильными, резкими чертами, было мертвенно-бледным, на скулах пылали нездоровые пятна, под глазами залегла багровая синева. Он дышал тяжело и прерывисто, губы потрескались, шепча что-то несвязное в бреду. Каин стоял рядом с приоткрытыми дверьми и прицепа. Его бесстрастный голубой взгляд скользнул по фигуре генерала. Он видел, как тлен медленно побеждает сталь. *Смертный. Глупый, упрямый, обречённый смертный*, — пронеслось в голове с привычной холодной ясностью. Смерть Дмитрия была логичным финалом его человеческой истории. Но… Но была Книга. И была Лэйн, единственный ключ к ней. А Дмитрий со своим идиотским долгом и железной дисциплиной был тем стержнем, что удерживал этот жалкий отряд от распада. Его смерть была стратегически невыгодна. Неудобна сейчас. В памяти Каина, древней и запылённой, всплыли обрывки легенд о симбиозе, о том, как бессмертная сущность может поделиться искрой регенерации через предельную, животную близость. Грязный, отчаянный ритуал. Последняя мера. Его тонкие губы искривились в гримасе отвращения — не к Дмитрию, а к необходимости этого падения. К тому, чтобы опуститься до уровня тленного создания, стать частью его боли. С холодной решимостью он забрался внутрь прицепа, разъединив их от остального мира железными створками. Прохладный воздух коснулся его идеальной кожи, не знающей ни шрамов, ни болезней. Его пальцы, холодные как лёд, прикоснулись к пылающей коже Дмитрия. Генерал вздрогнул, глухо простонав от контраста температур. Каин действовал методично, раздевая его. Это была процедура. Неприятная, но необходимая. Он старался не смотреть на лицо Дмитрия, на искажённые болью черты. Он бы предпочёл, чтобы его первый раз со смертным был бы с Лэйн, — промелькнула предательская мысль. Её хрупкость, её тишина казались ему куда более подходящими для этого, чем грубая, искажённая агонией мужественность генерала. Он пригвоздил его к матрасу, игнорируя жар, исходящий от каждого сантиметра его кожи. Мир сузился до этого гниющего прицепа, до хриплого дыхания и собственного учащённого сердцебиения —дикого и непривычного. Каин зарылся лицом в шею Дмитрия, в пространство между плечом и челюстью, дыша запахом смерти, который так не подходил ему. Он чувствовал каждое непроизвольное движение тела под ним, каждое сведение мышц. И вот, в самый пик этого отвратительного единения, он почувствовал, как в его белых волосах сомкнулась слабая, но целенаправленная хватка. Пальцы Дмитрия вцепились в него, не отталкивая, а скорее цепляясь за якорь в бушующем море лихорадки. И затем хриплый, разорванный шёпот обжёг его висок: «…Почему ты меня не целуешь?» Каин замер. Его собственное сердце, обычно бившееся с мерным ритмом вечности, бешено заколотилось в груди. Он медленно приподнялся, чтобы взглянуть на того, в чьих пальцах всё ещё были запутаны его волосы. Дмитрий не смотрел на него. Его глаза были закрыты, сознание плавало где-то далеко. Но губы, сухие и потрескавшиеся, снова шевельнулись. «…Извини… я забыл… что тебе противен…» Последнее слово выдохнулось, утонув в хрипе, но Каин услышал его с пугающей чёткостью. «Ян» Лёд в груди Каина треснул. Ревность, острая и иррациональная, кольнула его. Кто этот Ян? Любовник? Тот, кому Дмитрий готов был отдать свою нежность? Его ярость от того, что его спутали с кем-то другим, со *смертным*, была готова вырваться наружу привычным ледяным сарказмом. Но все мысли остановились, когда он увидел её. Одну-единственную слезу. Она скатилась из уголка глаза, проделала путь по виску и потерялась в тёмных волосах. И тут же за ней вторая. Беззвучное признание в слабости, которое Дмитрий, даже в беспамятстве, пытался скрыть, уткнувшись лицом в подушку. Что-то в Каине надломилось. Вся его выстроенная цитадель равнодушия рухнула. Он уже не видел перед собой инструмент или проблему. Он видел боль. Чистую, незащищённую, человеческую боль. Его движение было странно бережным. Он отпустил свои захваты, и его изящные, холодные пальцы мягко коснулись лица Дмитрия, повернув его обратно к себе. Он склонился ниже, заслоняя его от всего мира телом. И начал целовать. Он целовал солёные следы на висках, скупые, горячие слёзы. Он целовал веки, сведённые судорогой, переносицу, уголки губ. Это не было страстью. Это было очищением. Отрицанием. Обещанием. Он доказывал тому, кто не мог его слышать, и, возможно, в первую очередь себе, что он здесь. Что это он. Что противный, высокомерный, бессмертный сейчас здесь, и он не испытывает отвращения. Он испытывает нечто настолько новое и пугающее, что у этого даже не было названия. А Дмитрий, в пучине жара и бреда, казалось, немного расслабился, его дыхание стало чуть глубже. Ледяная плоть Каина, несущая невыносимый холод, вдруг стала единственным спасением от всепоглощающего огня.