Angel

Феликс знал, что это сон. Сочинённый из обрывков воспоминаний. Он не хотел его смотреть, но разве кто-то может запретить снам сниться? Первое, что Феликс увидел — церковь. Треугольник из почерневших кирпичей стремился в небеса, и казалось, что ничего другого не существует. Даже облачков, мирно проплывающих сквозь него. Хорошее место для сна. Спокойно, бережно, тихо. Ничего не слышно, хотя Феликс и знал, что если прислушаться, то можно было услышать шум машин и звуки большого города. Или смех одноклассников. Но пока что в этом странном сне были только Феликс и то, что осталось в далёком детстве — трепет, радость и предвкушение. Феликс любил воскресные мессы. Встреча с Богом, как и положено, была праздником. В такие дни мама доставала из шкафа костюм, сшитый специально для Феликса. В нём не жарко и не холодно. И ещё он хорошо растягивается. Специально для непоседливого ребёнка, влюблённого в ветер и бесконечные просторы родной страны. — Эй, Феликс! Заходить будешь? — его позвал Падрэ. Голосом Минхо. Феликс обернулся и не смог не улыбнуться. Его воображение нарисовало Минхо с волосами эры FNB и лукавым, но добрым взглядом. И зачем-то одело его в сутану. Странно, что не Чонин. Или хотя бы Чан. Но впрочем, может сон будет не таким плохим? Раз тут Минхо. Минхо он доверяет. — Иду, — собственный голос звучал так же, как в детстве: бойко, с надеждой и капелькой предвкушающего страха. Бывшие чувства отголосками колоколов скользнули в сердце, и Феликс на мгновение потерялся — такой реалистичный сон. Даже запахи те же: ладан да старое дерево. Может, лучше проснуться? Феликс зажмурился, досчитал до пяти и ущипнул себя. Спины коснулась кровать, но через мгновение он оказался внутри церкви. Деревянная доска была неудобной, а резкая смена освещения сдавила виски. Феликс поднял голову — месса была в самом разгаре. Жаль, он пропустил начало: оно всегда было любимым. Минхо сидел в следующем от него ряду. Его лицо — прекрасное, аристократическое лицо — выражало такое восхищение и наслаждение процессом, что Феликсу стало стыдно. Нельзя запрещать друзьям общаться с Богом. Даже если это всего лишь сон. Феликс прислушался. Литургию было едва слышно, и тишина немного давила. Казалось, что Феликса оттеснили. Закрыли в клетке со звуконепроницаемыми прозрачными стенами и заставили смотреть на то, как получается у других. Это не было больно, скорее обидно. Но Феликс попытался вытеснить чувство обиды — он же в храме Господнем, а значит, должен быть благодарен. Феликс сложил руки в молитве и опустил голову, но сон играл по своим правилам: оторваться от Минхо и его блаженного лица не получилось. И тогда Феликс принялся молиться: — Пожалуйста, пусть у тебя всё будет хорошо, — он бы мог начать правильно: обращение, «Отче наш», церковный язык, но это же всего лишь сон. К чему правила? Боль в коленях напомнила о том, что надо следовать сложившимся устоям. Ничего такого — ноги часто ныли от долгой молитвы в этой часовеньке. Подсознание просто решило ему напомнить. Об исчерченном дереве, которое каждый раз заставляло Феликса переживать о штанах; об иконах, на которые он молился; о шести углах этого помещения, в котором он часто беседовал со священниками о жизни, и о том, как тяжело это — жить без веры. — Феликс, — голос Минхо был строгим. — Ты опять проспал всю литургию. — Простите, святой отец, — Феликс скрестил руки в замок и склонил голову. Он никогда не спал на воскресной мессе, но мысль о том, что можно возразить, болезненной иглой засела чуть ниже желудка. — Знаешь, как, — Минхо протянул, — наказывали меня? Стук каблуков и шорох сутаны по деревянному полу заставили Феликса вздрогнуть. Он зажмурился и на мгновение забыл, что это сон. Тело слишком хорошо чувствовало напряжение и казалось, что всё это — настоящее. — Ты не должен кричать, Феликс, — Минхо провёл ладонью по его спине и опустил руку на талию, — это обычная практика, которая поможет тебе, — он резко наклонил его, заставив опереться на локти, — быть ближе к Богу, — доверительный шёпот на ушко. — М-минхо, — Феликс попытался возразить. — Падре, — рука священника скользнула ниже и легко расстегнула ремень, — обращайся ко мне правильно, Феликс. — Святой отец, — Феликс закусил губу, зажмурившись ещё сильнее, — физические наказания запрещены, — получилось слабо и неуверенно. А в следующую секунду перед глазами всплыл устав школы: пергамент, на котором выведены правила. Обязанности учеников. Готический чёрный шрифт. Феликс пытался прочесть, но не смог: резкая боль в пояснице заставила вскрикнуть, и свиток испарился. Сменился на деревянный пол. — Правда? — Минхо зловеще рассмеялся, и Феликс услышал свист. Он вскрикнул до того, как смоченный солью прут коснулся кожи, но удар лишь подтвердил реальность происходящего, захлопнув Феликса здесь. Рассечённая кожа загорелась адским огнём. Феликс переживал не удар, а последствия — те, что болезненнее всего. Когда адреналин уже стих, обезбаливающее ещё не подействовало, и кожа мучается в солёном пламени. Всего один удар, а тело беспомощно дрожит, в животе — ураган, посылающий комки к горлу, а перед глазами — туман. В нём Минхо бьёт его со стороны. Разрывает любимый мамой костюм. И сладким, кошачьим голосом шепчет: — Девчонка, — следующий пришёл накрест первому, и Феликс выгнулся, попытавшись уйти. Боль раздвоилась. Она пожирала Феликса изнутри, не позволяя сбежать. — Я же сказал, — Минхо говорил с ним как с человеком, который плохо себя ведёт и всех раздражает. — Будь тише. Третий удар был быстрым и чёткими — рубашка разорвалась, и на ней появились капельки крови. Чувствовать всё было ещё хуже: хотелось плакать и скулить. Бесконечность огненных иголочек протыкали спину, пока Минхо избавлялся от его рубашки и штанов. Феликс знал, что будет дальше, и перевёл взгляд на иконы. Стало хуже, потому что они смотрели. Осуждали за то, что допустил, не смог сказать «нет». Шептали, что это его вина. Ему же больно, почему он не вырывается? Даже сейчас. Когда падре бьёт его, обзывает девчонкой и смеётся, повторяя: — Может, стоит использовать тебя по назначению? Феликс не хочет — он плачет, пытается отползти, но получает новый удар. По бёдрам — ощущения перетекают в ноги, и Феликсу кажется, что каждая клеточка его тела кричит о том, что ему больно. Посылает сигналы в мозг, чтобы Феликс это прекратил. Умоляет. Но Феликс просто не может проснуться. И тогда Минхо раздевается. Феликс вновь в своём теле: он слышит то, как падает сутана, чувствует, что расцарапал локти до крови, и видит изрезанный деревянный пол. Спина замирает — всегда замирает — ждёт окончания. Надеется. Феликс поворачивает голову и видит открытую дверь. Это описано в правилах: чёрным по белому, на третьей странице устава. «Требование к физическому пространству: а. Все личные беседы, консультации и пастырские встречи с несовершеннолетним должны проводиться в помещении с открытой дверью, за исключением случаев, предусмотренных п. 4 настоящего раздела.» На мгновение Феликса выкидывает. Туда, где он в безопасности. Где его защищают. А потом он чувствует как Падре входит в него. Он нависает сверху, и его грудь касается иссерченной кожи. Боль возвращает Феликса в клетку, и он не может оттуда выбраться. Из горла вырывается всхлип, но Минхо лишь смеётся. Тем смехом, которым он встречает Хёнджина после тренировки. Феликс утыкается лбом в дерево, но это не помогает — во сне невозможно спрятаться от ощущений. Минхо не рвёт его, но проникает внутрь, не считаясь с его состоянием. Сжиматься не получается физически — все силы ушли на порку. Остаётся только глотать слёзы и повторять себе, что это всего лишь сон. Кошмар. Порождение усталости. Скомканные воспоминания. Непрожитая боль. Феликс кусает губы, и Минхо ускоряется — ему не нравится его пассивность. Кажется, он даже бьёт его. Но это теряется в болезненной тьме, в которой Феликс себя закрыл. Это похоже на ад. Тут, во сне, это дантеновский ад — боль волнами окутывает тело, не упуская ни миллиметра. Спина раскаляется, живот сжимается, пытаясь выпихнуть инородный предмет, отчего Падре Ли лишь ужесточает движения, разрывая Феликса изнутри. Экзекуция не прекращается — удары следуют за каждым толчком. Задняя сторона бёдер, лопатки, поясница, руки. Прут сменяется на ремень и шлепки ладонью. Феликс не может предугадать и теряется в ощущениях. Ему кажется, что ничего хуже быть не может, но он знает, что это ненастоящий ад. Минхо говорит это вслух, сжимая руку на его горле: — Ты, — жёсткий толчок на всю длину, — должен быть, — дышать невозможно, — благодарен, — Минхо резко отпускает его, и Феликс вдыхает воздух, кашляя. Падре переворачивает его и бьёт по животу, заставляя сжаться. Его член ощущается инородным предметом, и Феликс видит в родных глазах недовольство: ему надо быть худее. Лучше. Старательнее. Тогда бы этого не произошло. Хотя бы удара, не то, что сна. — За то, что я позволяю тебе, — Минхо наклонился и прошептал ему в губы, — хоть что-то чувствовать, — он сжал его член и принялся надрачивать, — маленькая дрянь. Феликс знал, что это правда, хоть и не чувствовал ни капли удовольствия от руки хёна. Он думал о том, что настоящий ад будет после. Когда он проснётся. Бог отвернётся от него. Радость закончится, краски побледнеют, звуки станут тише, а любая еда превратится в безвкусную дрянь. И Феликс предпочёл бы остаться здесь — в месте, где он, как и сказал Минхо, хоть что-то чувствует. Если для этого надо быть благодарным… Феликс зажмурился и закусил губу, вынимая это чувство наружу, но Минхо не дал ему — кончил. Оргазм тёплой струёй заполнил живот, и Феликсу резко захотелось блевать. — Слабак, — резкая пощёчина заставила открыть глаза. Минхо улыбался ему. Довольное выражение лица сытого кота. Причёска слегка изменилась — стала короче, а белая рубашка слегка помялась. Две расстёгнутые пуговицы. Феликс вдохнул, приоткрыв рот, и Минхо щёлкнул его пальцами по губам. В рот скользнула какая-то таблетка, и Феликс проглотил её. Последнее, что услышал Феликс перед тем, как лишиться чувств, было нежное: — Angel.