Терновый куст

Герцог держал Северуса в объятиях, и время остановилось. Не было больше инквизитора и еретика, не было греха и добродетели — только двое мужчин, истерзанных невозможной любовью. — Северус, — шептал Гарри в его волосы, — мой упрямый, невозможный Северус. Перестань бороться. Хотя бы на одну ночь перестань. Снейп поднял лицо. Тридцать лет сдержанности, контроля, самоотречения — и все рухнуло от одного взгляда зеленых глаз. — Я не знаю как… я никогда… — Я знаю. — Гарри коснулся его щеки, вытирая слезы большим пальцем. — Я научу. Если ты позволишь. Снейп закрыл глаза. Терновый куст в груди пульсировал в такт сердцебиению. Каждый удар — это шаг к пропасти. Но разве он уже не падал все эти недели? Разве не разбился вдребезги в ту ночь с зеркалом? — Да, — выдохнул он. Одно слово, которое изменило все. Гарри повел его не в свои покои — слишком много воспоминаний о других, — а в заброшенную башню в восточном крыле. Там была комната, о которой, казалось, забыли все, кроме герцога: старинная кровать под балдахином, камин, окно с видом на лунный сад. — Я приходил сюда думать, — объяснил Гарри, зажигая свечи. — О тебе, в основном. О том, как заставить тебя улыбнуться. Как пробить эту броню из догм и страха. Он подошел к Снейпу, стоявшему посреди комнаты, как потерянный. — Мы можем остановиться в любой момент. Скажи слово, и я отведу тебя обратно. Никаких упреков, никаких вопросов. — А если я не захочу останавливаться? — голос Снейпа дрожал. — Тогда… — Гарри медленно, давая время отстраниться, поднял руку к его лицу, — тогда я покажу тебе, что рай существует не только в твоих книгах. Первый поцелуй был почти целомудренным — легкое касание губ, вопрос больше, чем утверждение. Снейп замер, не зная, что делать, куда деть руки, как дышать. Гарри отстранился, заглянул в его глаза. — Еще? Вместо ответа Снейп сам потянулся вперед, неуклюже, отчаянно. Их губы встретились снова, и на этот раз Гарри углубил поцелуй, научая, ведя, показывая, что поцелуй — это не просто касание, а разговор без слов. — Твоя ряса, — прошептал Гарри. — Можно? Дрожащими пальцами Снейп начал расстегивать пуговицы. Гарри смотрел на него с такой нежностью, что хотелось снова плакать. Тяжелая ткань упала на пол, оставляя его в простой льняной рубахе и штанах. — Прекрасно, — выдохнул Гарри. — Не смейся надо мной, — вскинулся Северус. — Я не смеюсь. Ты прекрасен. Не как греческая статуя, нет. Как… как готический собор. Строгий, величественный, с тайнами в каждой тени. Он снял свою тунику одним движением, и Снейп забыл, как дышать. Золотистая кожа в свете свечей, мышцы, которые он видел той ночью у пруда, но теперь мог коснуться… — Можно, — сказал Гарри, взяв его руку и положив себе на грудь. — Все можно. То, что последовало, было одновременно обучением и поклонением. Гарри был терпелив, как с диким животным, которое никогда не знало ласки. Каждое прикосновение сопровождалось вопросом, каждый шаг — возможностью отступить. Он научил Снейпа, что кожа может петь от правильного касания. Что существуют места на теле, о которых не пишут в анатомических трактатах — изгиб шеи, внутренняя сторона запястья, ложбинка у основания позвоночника. Что удовольствие может быть острым, как боль, но слаще меда. Когда Гарри опустился перед ним на колени, Снейп запротестовал: — Нет, ты не должен… — Сегодня нет герцога и инквизитора. Есть только Гарри и Северус. И Гарри хочет показать Северусу, что любовь не знает гордыни. То, что он сделал потом, заставило Снейпа вцепиться в столбик кровати, чтобы не упасть. Мир взорвался белым светом, и где-то на краю сознания он подумал, что теперь понимает, почему это называют маленькой смертью. Когда Северус пришел в себя, он обнаружил себя на кровати, в объятиях Гарри, который гладил его волосы. — Я… что теперь? — Теперь ты можешь отдохнуть. Или… — Гарри замолчал. — Или? — Или ты можешь подарить мне то же. Если хочешь. Не обязан. Снейп приподнялся на локте, глядя на него сверху вниз. Гарри лежал на спине, распластанный, открытый, готовый принять все, что Снейп готов дать. Или не дать. Это было власть. И одновременно — абсолютное доверие. — Научи меня, — попросил Снейп. И Гарри научил. Направлял его неопытные руки, показывал, где касаться, как двигаться, когда ускорить, когда замедлить. И когда герцог выгнулся под ним, Северус понял, что нет большего наслаждения, чем дарить наслаждение любимому. Свечи догорали, когда Гарри спросил: — Хочешь большего? Снейп знал, что он имеет в виду. То, о чем шептались в монастыре. То, за что сжигали. Окончательное падение. — Будет больно? — Сначала. Потом… потом будет иначе. Но мы можем подождать. У нас есть время. — Нет, — Снейп покачал головой. — Времени нет. Письмо… они придут. И я хочу… хочу узнать все. С тобой. Гарри поцеловал его, долго, глубоко, вкладывая в поцелуй все невысказанное. — Тогда доверься мне. И Снейп доверился. Позволил подготовить себя, раскрыть, принять в себя. Боль была, острая, жгучая, но Гарри целовал его слезы, шептал слова любви на трех языках, и постепенно боль отступила, сменившись чем-то иным. Чувством полноты. Единения. Того, что два отдельных существа стали одним целым. Когда Гарри начал двигаться, Снейп понял, почему это называют познанием. Он познавал — не умом, а телом, душой, каждой клеткой. Познавал, что значит быть любимым. Быть желанным. Быть целым. Наслаждение пришло волной, накрыло обоих, и в этот момент Снейп увидел Бога. Не сурового судью из проповедей, а того, кто есть любовь. Они лежали, переплетенные, потные, счастливые. За окном начинало светать — их первая и, возможно, последняя ночь подходила к концу. — Что ты сделаешь? — спросил Гарри. — С письмом? Снейп молчал долго, слушая биение сердца под ухом. — Есть старинная формула в церковных документах. «При тщательном расследовании ереси не обнаружено». Ее редко используют, но она существует. — Ты напишешь это? — Я напишу правду. Что не нашел здесь ереси. Только любовь. — Тебе не поверят. — Возможно. Но это даст время. Неделю, может, две. Вы успеете… — Мы. — Что? — Мы успеем. Ты едешь со мной, Северус. Если придется бежать. — Я инквизитор. Враг. — Ты человек, которого я люблю. — Гарри сел, притянул его к себе. — Который рисковал всем, предупредив меня. Ты уже сделал выбор. Когда вошел в эту комнату. Когда позволил мне прикоснуться. Когда принял меня в себя. Снейп закрыл глаза. Терновый куст в груди все еще был там, но теперь его шипы не ранили. Они стали частью его, как эта любовь, как грех, который оказался спасением. — На край света? — спросил он. — На Сицилию достаточно? — улыбнулся Гарри. — У меня там виноградники. И дом с видом на море. И никакой инквизиции. — Рай на земле? — Нет. Просто место, где мы сможем жить. И любить. Без страха. Снейп поцеловал его — сам, по своей воле, уже умея, уже зная. — Мне нужно подумать. Час спустя, пока Гарри спал, Снейп сидел за столом в той же комнате, завернутый в простыню, и писал: “Его Преосвященству Тома де Волдеморту, Верховному Инквизитору. После тщательного расследования при дворе герцога Поттера ереси не обнаружено. Местное население следует обрядам Святой Церкви. Слухи о катарской ереси сильно преувеличены. Вашей милости покорный слуга, Северус Снейп” Ложь? Да. Предательство? Несомненно. Спасение? Абсолютно. Он растопил сургуч, запечатал письмо. Потом написал второе, для Гарри. Снейп вернулся в постель, прижался к теплому телу. Гарри, не просыпаясь, обнял его. За окном всходило солнце нового дня. Дня, когда Северус Снейп, самый преданный слуга инквизиции, умер. И родился просто Северус. Человек, который умеет любить.