Сломленный

И вот — в ночь безлунную, когда ни единая звезда не пробивалась сквозь бархатную тьму, он покинул свои чертоги. Слуги спали, стража, узнавшая в бледном лице с горящими глазами княжича, не посмела поднять меч против крови господина своего почившего. Он скакал к той деревне, что пряталась за дремучими лесами, охраняемая древними чудесами. Он помнил,что говорили, там жила ведающая колдунья. Ей было под силу в миг иссушить душу, но и помогала она. Мудрая, страшная, древняя. Шептали, будто сами духи лесные приходят к её порогу на поклон. «Я выпрошу силу, — твердил он, вонзая взгляд в спящую тьму. — Пусть не стану чародеем, но есть иные пути. Пусть укажет дорогу. Я всё отдам. Всё». *** Дорога казалась испытанием, посланным самими болотными тварями. Влад пробирался сквозь чащобы, что цеплялись за него костяными пальцами. Руки его, смозоленные в боях, были исцарапаны до крови, в спутанных волосах засохла грязь. Лишь глаза пылали нечеловеческим огнем. Деревня предстала перед ним безжизненной, будто вымершая за ночь. Ни огонька в окне, ни лая пса. Тишина стояла гробовая, пугающая своей неестественностью. И тут, из-за поворота, поковылял пьяный мужичишко, бормоча что-то беззубым ртом. — Эй! — голос Владислава прозвучал как хлопок бича в этой тишине. — Колдунью ищу. Живёт тут? Мужик поднял на него мутные глаза и тут же протрезвел, узнав по стати княжича. Но на лице его расползлась ухмылка, словно он знал нечто большее, чем просто родословная путника. — Живёт-живёт… да не тут она. В лесу, детина. Ха! Ты её не найдёшь. Это она тебя найдёт, коли приглянешься. Его хриплый хохот оборвал визгливый крик. Из-за угла вылетела баба с засученными рукавами и принялась лупить мужика тряпьём, осыпая проклятиями. Влад не смотрел на эту комедию. Его взгляд был прикован к стене леса, что чернела на краю деревни. *** Нечто холодное и знакомое шевельнулось в его сердце. Этот лес… он был точь-в-точь как тот, куда он зашёл когда-то с отцом и откуда вернулся другим. С тех пор Влад повидал много чащоб, но эти, пограничные, пугали его больше всего. Места, где ткань мира истончалась до дыр, сквозь которые сочилась Навь. Он старался обходить их стороной, но теперь дорога вела его прямиком туда. Та же чёрная тень, клубящаяся над кронами. Та же тишина,в которой слышны не свои шёпоты. Та же живая,дышащая темень. Неужели тот самый лес? Страх, тонкой и цепкой верёвкой, сдавил ему горло. Дышать стало трудно. Но он сделал шаг вперёд. Данное себе слово было дороже жизни. *** Тропа растворилась сразу же. Сухие ветки, как костлявые пальцы, хватали его за плащ, царапали лицо. Шорохи преследовали с обеих сторон. В глубине чащи светились глаза — белые, пустые, как у долго мёртвых рыб. Влад уже не понимал, в своём ли он мире или уже провалился в Навь. Грань была призрачной, зыбкой. Казалось, из самой темноты тянутся липкие руки, трогают его лицо, ползут под одежду, норовя залезть в душу. Раздался оглушительный хлопок — сухое дерево рухнуло где-то рядом. Испуганный конь вздыбился, заржал дико и, вырвав поводья, сбросил седока. Удар оземь был тяжёлым и глухим. Влад рухнул на влажную, холодную землю. Трава липла к коже, как мёртвая плоть. Боль пронзила спину, вышибив воздух из лёгких. Он лежал, беспомощный, не в силах подняться. Грязь забилась в рот, острый камень впился в ребро. И без того израненные руки вновь сочились кровью. По лицу текла тёплая струйка — разбит нос или губа. Слёзы текли сами, как в далеком детстве, когда он падал, набегавшись во дворе. А вокруг шептали тени. Вдали послышался знакомый, леденящий душу перекат костей — покойники затеяли свою вечную игру. Вой волков, писк не рождённых ещё лярв. Воспоминания накатили волной, сметая гордость и отвагу. Он был до ужаса напуган. Слабый. Один. Совсем один. Осталось лишь ждать, когда Мара сама заберёт его. Но ускорить её приход мог только зов крови. «Мать… Отец… Возьмите меня. Я не могу больше. Я так устал. Мне больно. Мне страшно. Почему я жив, а вас нет?..» Пальцы судорожно вцепились в грязь. Ему хотелось выть. Хотелось, чтобы мать пришла, как тогда, погладила по волосам и сказала: «Тише, мальчик мой. Всё пройдёт». Но никого не было. Лишь ночь,лес и его одиночество. И в этой абсолютной пустоте что-то внутри него надломилось. И тогда… шаги. Тихие,легкие, босые. Кто-то шёл по лесу и нашептывал его имя. Время остановилось. Но вдруг что-то толкнуло его в бок. — Добрый молодец, чего разлёгся? Помирать собрался? Рано тебе ещё, — раздался скрипучий, как старые ветви, женский голос. Влад открыл заплаканные глаза. Над ним склонилось морщинистое лицо старухи. Не страшное, обычное, с добрыми, пронзительными глазами. Она приложила тёплую, шершавую ладонь ко его лбу — и пронзающая боль в спине отступила, ушла в ничто. Влад вскочил на ноги, инстинктивно отпрыгнув от незнакомки. — Ты чего, старая, колдовать вздумала? — выкрикнул он, хватаясь за эфес меча. Старуха усмехнулась. —Убить меня хочешь? —Коли хотела твоей погибели, так и оставила бы тебя лежать. Леший охочи до княжеской плоти, славно бы ему тобой полакомиться. Ты сам ко мне пришёл. Глупить нет смысла.— сказала она,да рукой махнула призывно. — Идём. Выслушаю. Влад нахмурился. Откуда ей знать, кто он? Кафтан изорван, сапоги в навозе. Но что-то, видно, выдавало в нём чужого. Изба стояла на краю поляны, залитой лунным светом, будто островок в море тьмы. Высокие, древние деревья обступили её, образуя живой частокол. Влад шёл след в след за старухой, а у самого порога увидел своего коня, спокойно жующего сено у сруба, будто ничего и не было. — Что за чертовщина… — выдохнул он. Старуха лишь хмыкнула, отворяя массивную, потрескавшуюся от времени дверь. Внутри пахло сушёной полынью, воском и землёй. Воздух был тёплым и густым. Белая печь мирно потрескивала, на ней висели связки трав, стояли глиняные горшки. Всё было просто, уютно и оттого ещё более зловеще. Старуха достала из сундука белую скатерть, расшитую причудливыми рунами красной нитью, и ловко застелила ею стол. В углу Влад заметил скромный алтарь с изображением Алконоста. Женщина жестом пригласила его сесть и стала расставлять на столе свечи в глиняных подсвечниках. — Зажги своей рукой, — приказала она. Влад послушно взял одну свечу и поднёс к уже горящей. Пламя перекинулось, осветив его измученное лицо. В тишине, нарушаемой лишь шорохом шагов старухи, не было страха. Была лишь гнетущая странность происходящего. Колдунья насыпала в деревянную чашу соли, положила странный тёмный камень, бросила горсть сухих трав. Потом из складок одежды появились серебряные ножницы. — Первичину дай, — усмехнулась она, протягивая их Владиславу. Тот растерянно оглянулся. Денег при себе не было. Он снял с пальца массивный золотой перстень с рубином — наследие рода. Старуха расхохоталась, словно ворон, и отпихнула его руку. —Без надобности мне злато твоё, мальчик. Мне кусок тебя подавай. — Душу? — сжался Влад. — Кровушку. Малость. Напряжение в избе сгустилось, стало осязаемым. Атмосфера из спокойной превратилась в тягучую, тёмную. — Как же ты собралась её взять? — недоверчиво спросил княжич, отодвигаясь. — А вот так, — она вновь протянула ножницы. — Кровь свою капни в чашу. Тогда и увидишь, что тебя ждёт. — Не буду я этого делать! — Строптивый, — старуха прищурилась. — Не ты ли меня искал? Магии захотел? Так вот она, магия. Чёрная, настоящая. Боишься? И правильно. Но только она одну правду и кажет. Влад помялся. Это то, зачем он пришёл. Ради этого он терпел страх и боль. Взяв ножницы, он сжал зубы и кольнул палец. Алая капля упала в чашу. Бабка довольно заворковала: — Кровь хороша, чистая. Княжеская. Воинская. Да молод ещё больно. Она опустила пальцы в чашу. И вдруг тьма в избе сгустилась, поползла из углов, задувая свечи. Зрачки старухи расширились, стали бездонными. Её голос изменился, стал низким, грудным, звучащим отовсюду сразу — из-под лавки, из-за печи, из самой её груди. — Не с тем ты связаться захотел, княжич. Ох, не с тем. Ты силу ищешь,а за тобой уже идёт охота. Царь Нави…он чует твою кровь. По роду матери, по роду отца. Старый долг. Неоплаченный. Ты для него— как огонь во тьме. Как крик в тишине. Он давно встал с чёрного трона своего.Ищет. Но взять не может, пока сам к нему не придёшь. Влад побледнел. —Врёшь, старая. Запугиваешь. — Предостерегаю. Найдёт он тебя — конец. Не смерть — хуже. Душу выпьет,к трону прикуёт. Облик твой размоет. Будешь ты и птицей летать, и девицей пригожей, и цветком на могиле. Но собой — никогда. Тишина после её слов звенела, как натянутая струна. Влад захлёбывался воздухом, мир плыл перед глазами. Он едва устоял, упёршись руками в стол. — Зачем ты мне это говоришь?! Чтобы я сбежал? — его голос сорвался на шипение. — Потому что выбор у тебя ещё есть. Пока. — Выбор? Сидеть на троне, как дядя мой, трусом? Нет! Я буду князем, о котором легенды слагают! Я хочу знать! Владеть! Вернуть то, что отняли! Отомстить! Старуха грустно вздохнула и провела рукой по воздуху. В нём возникло марево — зеркало из воды и дыма. В нём мелькал он сам, но не он. Лицо размывалось, руки становились крыльями, губы шептали чужим голосом. — Вот что ждёт тебя в Нави. Не сила — распад. Не свобода — вечная пытка. Не ищи Ягу. Она по старому договору тебя Царю сдаст. Она тебе не спасение, а дверь в самую глубь ада. — Морочишь меня!— закричал Влад в последнем отчаянии. — Ты просто не можешь помочь! Вот и пугаешь! — Уходи, — холодно молвила она. И щёлкнула пальцами. *** Пространство рванулось и схлопнулось. Дом,свет, тепло — всё исчезло. Деревья закачались в вихре. Земля ушла из-под ног. И наступила абсолютная, всепоглощающая тишина. *** Очнулся Влад в лесу, на том самом месте, где упал с коня. Уже всходило серое, блёдное утро. Конь стоял рядом,мирно пощипывая траву, и тёрся тёплой мордой о его плечо, будто никакой ночи кошмаров и не было. Влад поднялся медленно, опираясь на ствол сосны. Руки предательски тряслись. В груди— ледяная пустота и оглушительный звон. Но вместе с ними — странная, горькая ясность. Он побрёл прочь из чащи — избитый, измождённый, но живой. Вдруг впереди, сквозь пелену тумана, пробился звонкий крик петуха. А там— окраины деревни. *** С первыми лучами солнца мир оживал. Люди выходили из домов, запахло дымом из печей и свежим хлебом. Старик нёс полные вёдра, девушка гнала гусей на выпас. Мальчишка-подпасок, проходя мимо, махнул ему рукой — и Влад, сам не ожидая, махнул ему в ответ. «Я среди людей. Я жив. И я пока ещё — это я.» И вдруг на него снизошло облегчение. Не мир и не покой, а нечто иное. Будто солнце впервые за долгие годы коснулось его лица не как светило, а как дар. Он сделал глубокий вдох — и почувствовал, как ясно и громко бьётся в груди его собственное, живое, не проданное никому сердце.