В полной темноте

             В первый день Бродяга не понимает, что задумал Тесей. После того, как его скрутили на площади и отвели на один из подземных этажей Управления безопасности, он ожидал избиений, допросов, очных ставок с Икаром и волками, но ничего из этого не произошло. Его просто заперли в камере — небольшой, но лечь в полный рост можно, темной и тихой. Бродяга не понимает, что задумал Тесей. Он сжимается в комок в углу камеры и просто сидит, уставясь в темноту, снова и снова переживая день на баррикадах, споры и драки, и как Бард... Он заставляет себя не думать об этом и уснуть. Он слишком устал. *** На второй день, проснувшись, Бродяга замечает кое-что — в камере не просто темно, но темно абсолютно, и не просто тихо, а ватно, неестественно тихо, так что начинает шипеть в ушах. Он обходит камеру по периметру — пять шагов в одну сторону, пять в другую, касается руками стен, пола и потолка. Все абсолютно гладкое, пластиковое, о д и н а к о в о е... Несколько часов Бродяга исследует каждый сантиметр камеры — двери, стен, пола — ничего, ни малейшей царапины, ни шероховатости, ни слабого места, где можно было бы отковырнуть покрытие. Дверь ощущается как тонкая неглубокая щель по контуру прямоугольника — ни ручки, ни глазка, ни отверстия для передачи пищи. Кстати, пища... Бродяга думает об этом походя, не задерживая внимания — на охоте порой приходилось обходиться без еды по несколько суток, хотя всегда был рядом ручей или речка... Ладно, об этом он подумает позже. Он садится в угол, так чтобы увидеть, когда дверь откроется, вжимает голову в колени и д у м а е т... Он думает, что сейчас с его волками, кто из них пострадал в свалке, помогли ли им полисиане, думает о сестре и ее кудрявом воздыхателе — если он не выгородит ее перед папочкой, Бродяга сделает с ним что-нибудь очень неприятное, когда освободится — он думает о Тесее и холодной яростной ненависти к нему, он думает о Барде... он старается снова уснуть и не думать о нем, но все-таки думает. «— Интересно, у них тут во всех стенах камеры? И микрофоны все пишут?» — думает он, вытирая злые слезы. Он не хочет, чтобы его видели слабым. Они не дождутся! *** На третий день Бродяга находит у двери коробку с безвкусным белковым брикетом, таким же безвкусным хлебом и бутылку воды. Он медленно жует в темноте, прикидывая, насколько хватит такого приёма пищи. Половину воды оставляет на потом, хотя пить хочется смертельно. Язык во рту огромный, неповоротливый и сухой, голова кружится и ломит в висках, во всем теле эйфорическая легкость. Он знает эти опасные признаки, после этого наступит слабость и апатия, когда никуда уже не хочешь идти и становится все равно — вернёшься ты в лагерь или нет, принесешь добычу или станешь добычей сам. Бродяга жует добрых полчаса, заставляя себя не глотать пищу кусками, так, как хочется. В теле появляется легкая сытость и сила. Он готов к борьбе. Но бороться по-прежнему не с чем. Спустя час он решает постучать в дверь. Когда не отвечают, бьет в нее сильнее, кулаками и ногами, кричит, чтобы ему объяснили, какого черта тут творится. Он не маленький ребёнок, которого можно закрыть в тёмной кладовке на весь день, чтобы он подумал о своём поведении! (Бард тогда очень ругался на Персефону. Бард вообще... перестань!) Звуки странным образом поглощаются камерой — даже когда он бьет в дверь ногами, звук глухой и слабый, как будто дверь обита толстым слоем ткани. Никакой реакции нет, ему не отвечают. Бродяге начинает казаться, что о нем забыли. Его, конечно, покормили, но долго ли это продлится... Может, Тесей решил просто оставить его здесь навсегда? Невольный холод пробегает по спине от этой мысли. В камере не страшно, но всё-таки... Бродяга впервые думает, что это маленькое темное пространство похоже на гроб. Ему становится душно. Почему он не замечал, какой жаркий и спертый тут воздух? А поступает ли он сюда вообще? Ведь никакой вентиляции он не нашёл... У Бродяги сильно, больно бьется в груди сердце, он прижимает его обеими руками, мелко дыша и стараясь успокоиться. Лоб холодит — у него выступил пот. Стоп. Если лоб холодит, где-то тут должна быть струйка воздуха. Бродяга весь превращается в нюх, он как звереныш вертится на месте, закрыв глаза (будто это что-то меняет), пытаясь уловить, почувствовать, откуда поступает воздух. Наконец, понимает, что из-под нижней части контура двери, из той самой тонкой, с ноготь толщиной щелки. Он распластывается на полу и дышит, стараясь выровнять дыхание, как учил Бард. Струйка воздуха очень слабая и еле уловимая, но она хоть какое-то изменение в этом квадратном гробу. *** В камере как будто начинает светлеть, а потом снова темнеет в такт с движениями ресниц Бродяги. Он несколько секунд развлекает себя тем, что следит за этим, медленно моргая. Потом боковым зрением он улавливает какие-то световые точки. Словно звезды, которые любила показывать ему Муза... Световые точки Бродяге нравятся. Они кружат в каком-то хаотичном порядке, то исчезая, то появляясь вновь. Он пробует управлять ими, дирижируя пальцами, но ничего не выходит. Бродяга догадывается, что все это галлюцинации, но его это не пугает. В камере смертельно скучно. *** Бродяга неловко сидит в углу, упершись ногами в одну стену, а плечами — в другую. Он уверен, что слышал легкое шипение, когда стены начали сдвигаться. Сердце снова бьется как заполошное, и световые точки, заполнившие камеру, резко перелетают от стенки к стенке в такт ему. Бродяга пытается взять себя в руки и убедить себя, что все это ему кажется, стены неподвижны. Но чувства обострены до предела, и стоит ему начать задремывать, снова кажется, что стена за спиной медленно-медленно, с тихим шелестом начала сдвигаться к центру... Бродяга прикусывает костяшки пальцев, чтобы не засыпать. Он забавляет себя, наблюдая за световыми узорами, в которые складываются точки. Это похоже на новые созвездия. Он старается придумать им имена, но в голове какая-то хаотичная глухая субстанция, как будто напихали в череп пыльных спутанных ниток. Он слегка бьется лбом о стену, пытаясь прояснить сознание — это ненадолго помогает. Вот это пульсирующее голубоватое созвездие будет "Ракетой". Про них рассказывала ему Муза, вычитала в одной из книг Барда про космические полеты. Бродяга смеялся и говорил, что они живут сейчас как в каменном веке, куда им думать о межзвездных путешествиях. Муза смущалась и глядела вдаль, на переливающийся в темноте ночи Полис. Бродяга шутливо ругался на нее и называл предательницей племени. Бродяга вытирает злые слезы, они не прекращаются, и он этому даже немного рад. Влажная кожа холодеет, по телу прокатываются мурашки. Он хоть немного чувствует себя живым, пока получается плакать. Следующее созвездие он называет "Волком" в честь своего отряда, своих братьев... «— Что если Тесей и их тоже рассадил по таким камерам?» — думает он вдруг с ужасом. Перед глазами живо (слишком живо) возникают сменяющие друг друга картинки, как ребята бьются в двери соседних камер, скребут ногтями стены, кричат и ругаются во весь голос, но их никто не слышит. «— Нет... — думает Бродяга поспешно. Он заставляет себя думать, хотя мысли разбегаются во все стороны, как лысые мутировавшие крысы в луче фонаря в заброшенном ТЦ. — Нет, у Тесея не может быть много таких камер, ему незачем было их строить... Это наверняка делают только со мной. Пусть это будет только со мной...» Бродяга не верит в бога, но сейчас хочется попросить об этом кого-то, кто выше и сильнее. А ещё сказать ему, чтобы присмотрел за Бардом, ему ведь тоже бывает нужна помощь, пускай он и хочет казаться самым взрослым и умным... Мысли снова путаются. Он пытается вспомнить, как назвал первые два созвездия, но не может. *** Бродяга пытается посчитать, сколько дней уже прошло. Еду оставляли под дверью три раза? Или уже четыре? Желудок привычно крутит от голода, в голове пустая звенящая пульсация. Бродяга очень хорошо слышит ее теперь, ему кажется, что он слышит ток крови по всем сосудам тела. Это шипение начинает раздражать. Он долго бьется об дверь кулаками, ногами, а потом и головой. Боль помогает, он чувствует теперь ее, а не то, как кровь бежит по венам и артериям. Ему тут страшно... скучно... странно... Он чувствует себя забытым, потерянным и очень виноватым. Если над ним тут ставят опыты, то что делают с его ребятами? Может быть, что-то более страшное? Стоило ли оно того? Он хочет, чтобы кто-то наконец открыл дверь. Пускай даже Тесей. Он сначала удивляется этой своей мысли, но потом устало соглашается — да, пусть даже он. Зато он увидит свет, почувствует на лице поток воздуха и услышит что-то, что-то настоящее, что не он... Он пытается вспомнить, зачем они пришли в Полис, о чем спорили на площади... В голове роятся обрывки слов, криков, разговоров, слишком живых, как будто разговаривают за стеной. Он помнит, конечно, он все помнит, но теперь уже не понимает — зачем? Разве свобода так уж необходима? Разве ему так нужна была месть Тесею и Полису? Какое дело ему было до полисиан и их браслетов? Все тело затопляет небывалая апатия. Несколько дней он лежит пластом у двери, позволяя слабой струйке воздуха обдувать его лицо. Он благодарен ей и даже улыбается, с натугой с непривычки. Она кажется живой и помогает ему чувствовать себя все ещё немного живым. Он думает, что не будь этой струйки воздуха, он бы смог перестать есть и пить, настолько ему уже все безразлично. Он ругает себя за то, что он такое животное — не может просто закончить весь этот эксперимент Тесея, просто перестав пить. Бард говорил, что человек может прожить без еды три месяца, без воды три дня, а без воздуха три минуты. Бродяга пробует не дышать. Сдаётся на сорок седьмом счете. Сердце гулко бьется под ребрами, он глубоко, до боли вдыхает — раз, другой, третий. На мгновение даже исчезают все его световые узоры, и Бродяга остаётся в полной темноте. Это не на шутку пугает его. Но галлюцинации снова появляются через минуту, как только он отдышался. Бродяга успокоенно кивает им. *** Бродяга выцарапывает на предплечье сколько прошло дней. Он пробовал делать это на стене, но на ней не остаётся никаких следов. Он царапает кожу не сильно, но так, чтобы в темноте можно было нащупать число штрихов. Двадцать два. На самом деле, он ни в чем точно не уверен. Может быть, еду приносят раз в три дня, как раньше, а может быть, в случайном порядке. Может быть, он спит по восемь часов, а, может быть, сутками. Но Бродяга пытается дать себе какую-то определенность и каждый день, проснувшись, выцарапывает новую черточку. Потом он развлекает себя, вспоминая картинки прошлого или просто наблюдая за галлюцинациями. Они теперь стали объемными, огромными и заполняют всю камеру. Иногда Бродяга боится, что потеряется в них. А иногда — жаждет этого. Галлюцинации не подчиняются ему, они хаотичные и беспорядочные. Тесей говорит с Музой о том, как лучше строить ракету. Бард дрессирует стаю термитов, и они маршируют по улице Полиса вслед за ним. Икар вместе со своим заносчивым другом в одежде волков охотятся на здоровенного мохнатого робота-уборщика, а потом жарят его посреди белого офиса на костре. После наблюдения в распорядке дня Бродяги упражнения, он понял, что без них он сойдет с ума гораздо быстрее. Он отжимается и приседает, потом дерется с тенью, отдыхает на полу, улыбаясь струйке воздуха, и снова изматывает себя упражнениями. Энергии у него мало, от голода руки и ноги дрожат и подламываются, пока он тренируется, но он все равно раз за разом напрягает мышцы. У него отобрали не все, нет. Он чувствует собственное тело, он падает от усталости, он оглушающе громко чувствует, как бьется в каждой его клетке сердце. Когда сил на упражнения не остаётся, он лежит в мутном полузабытьи, смотрит, как танцуют пятна света, слушает несуществующие хаотичные разговоры за стеной и отнимает от десяти тысяч по семь, стараясь дойти до нуля. Сбиваясь, начинает заново. Обычно он засыпает прежде, чем удаётся дойти хотя бы до пятисот. Но во сне его снова встречают световые узоры и хаотичные картинки, так что он не всегда уверен, что спал. *** Когда на руке скапливается сорок царапин, струйка воздуха из-под двери внезапно прекращается. Бродяга, ощутив это, на мгновение перестает дышать. Это исчезновение воспринимается болезненно, как смерть друга. Бродяга ждет, едва дыша, не двигаясь, что она появится снова, но этого не происходит. Он устало бьет в дверь и плачет весь день, пока остаются силы и слезы. Когда на следующий день появляется еда, он к ней не прикасается. *** Сперва Бродяге кажется, что ему выжигают глаза. Он закрывает их ладонями, прижимает кожу к коже как можно плотнее, но это не помогает. Свет все равно остаётся, красный, жгучий, болезненный до крика. Бродяга кричал бы, но у него совсем пересохло в горле и нет сил на это. Потом появляются звуки, громкие, оглушающие, как будто бьют молотком по черепу. Голова пульсирует, и кажется, что сейчас взорвется от этого мучительного буйства ощущений... Бродяга не знает, сколько прошло времени — он все ещё лежит, сжавшись и закрыв глаза, в углу своей камеры — но, кажется, в оглушительном грохоте он различает знакомый голос. Муза. Она, вроде бы, шепчет, но как будто и кричит одновременно. Слишком громко, все это слишком громко. Бродяга хочет попросить их прекратить это все. А Муза все шепчет, задыхаясь от слез: — Все закончилось.. теперь все... ты свободен... мы победили... Бродяга, ну, посмотри на меня... все будет хорошо.... теперь все будет хорошо... Брут, ну, сделай что-нибудь, пожалуйста... как ему помочь? Проходит огромное, мучительно долгое время, пока на камеру не опускается блаженная темнота. Она не полная, но Бродяге удаётся с трудом оторвать ладони от лица и в горячечно болезненной мути различить сидящую рядом на полу сестру. Она молчит, плачет и улыбается. Бродяга протягивает к ней дрожащую руку и она м у ч и т е л ь н о, горячо и мокро впивается в нее. Бродяга думает, что ему слишком больно, чтобы это была очередная галлюцинация. Поэтому он пытается улыбнуться ей в ответ.