de raptu proserpinae

Я не думал, что бывает такое,

Это как будто видеть стертое.

Ты не то, что задеваешь за живое,

Ты оживляешь во мне мертвое.

Василий Хмельцев

Впервые Аид увидел Персефону, когда та собирала цветы вместе с друзьями на поляне. У Хёнджина были длинные, черные волосы до плеч. Они переливались на солнце черным речным жемчугом, в который Минхо — сын Океана — вплетал искрящиеся капли росы. На челке они застывали, похожие на сочные гроздья винограда. Чанбин наколдовал необычайной красоты цветок: резные алые лепестки горели, словно языки костра, будто он оторвал кусочек заката и поместил в землю, заставив расти. Хёнджина, конечно, очень привлекло растение, и Чанбин стал наблюдать. И вместо того, чтобы порадоваться и нежно посмеяться, глядя на чудо природы, Хёнджин смотрел на цветок с неким презрением. Он долго огибал взглядом лепестки, пока сумерки не спустились на небо, и пока красота цветка в закатном свете не угасла окончательно. В темноте ночного неба он смотрелся слишком одиноко. Его взгляд чуть смягчился, и Чанбин не мог понять, что так сильно могло разозлить Хёнджина. Аид вторгся во владения его матери? Он понял, что подарок был преподнесен королем Ада, и не захотел принимать ввиду отвращения? Чанбин вздыхает, когда замечает, как Хёнджин присаживается на корточки и прячет лицо в изгиб руки. — Ты красивый. Такой же красивый, как и я. Мне не нравится. Чанбин заворожено наблюдает за тем, как по рукавам белоснежной рубашки скатывается влага. Слезы Персефоны волшебные, чужие ноги сразу же оплетают шипы роз, нарциссы и ирисы, щекоча создателя лепестками. Они тянутся к его коленям, будто пытаются утереть горечь с щек, но ничего не выходит. — Ты красивый и поэтому один здесь, правда? Другие боятся даже вырасти рядом. У Чанбина дрожит дыхание. — Ты так похож на меня. Мне жаль, что ты такой. Чанбин тянет руку, чтобы невесомо погладить волосы Хёнджина, и капли росы испаряются, оставляя голубую вспышку после себя. Хёнджин приходил к цветку каждый день. Каждый день плакал, пока вокруг не выросла огромная поляна разного рода ирисов, окружающих цветок Чанбина. И сердце у Чанбина оттаивало с каждым разом, отзываясь на одиночество, незримое ни для кого, кроме него. Никто не мог подумать о том, что Персефона так страдает, закрывшись от всего мира, рвёт розы и оставляет шрамы на руках от шипов, пытаясь вырвать собственную красоту с корнем. Не выходит. И Чанбин решает пойти с Зевсом на сделку.

***

Его продали. Как дорогую игрушку. Как украшение, которое захотел кто-то более властный и сильный. Которое захотел другой царь. Хенджин вздыхает, от скапливающейся злости внутри на глаза наливаются слезы. И любовь матери, как к сокровищу, которое она вечно держит под куполом гиперопеки, стает в горле комом — это не то, как Хёнджин хочет себя ощущать. Ему не нужно отношение, как к красивой фарфоровой вазе, и даже собственные слезы он ненавидит — те мимо воли текут по щекам, превращаясь на подбородке в жирную каплю, падают на землю, а на ней расцветают васильки, ирисы и розы. Через мгновение вся земля становится усеяна растениями разных форм, разного уровня яркости и пахучести. Хенджин ненавидит их. Их красоту, нежность лепестков. Хенджин ненавидит себя за то, что может создавать только прекрасное. Это делает его уязвимой целью; это делает его тем, кого любят только по факту внешности и врожденного таланта колдовать, который ценится на рынке богов так, словно он не сын Деметры, а дорогая шлюха для придворных гостей из далеких стран. Экзотическая штука, которой приятно пользоваться, чтобы удивить окружающих. Хёнджин рвет розы руками, пытаясь выпустить хотя бы немного эмоций. Накопившееся обида на мир, на мать, на Зевса, на саму судьбу вырывается потоком злобных рыданий, и на попытке вырвать цветы, которые кажутся грязными сорняками, он тратит практически все свои силы — тщетно. Кровь струей течёт по запястьям, скатывается на траву, делая ее зеленее и свежее. Раны пекут, но Хёнджин будто не чувствует боли, сжимая кулаки.  И даже тогда, когда Земля раскалывается надвое, когда все бутоны начинают искрить синим пламенем, затухая и погибая, Хёнджин не перестает вырывать их с корнем, обжигая руки об адский огонь. Пусть. Он не пытается сопротивляться, когда Аид протягивает свою крепкую ладонь в кожаной перчатке, обитой кольчугой. Хёнджин вытирает щеки, лицо становится безразлично-холодным. Он гордо вздергивает подбородок, темные волосы блестят на солнце, а когда лазурное пламя ложится на щеки Аида, он не вздрагивает, заворожено наблюдая за чужой магией. По какой-то странной причине Хёнджина завораживало всё готическое и темное, чем был окружен Аид. — Мне всё равно эта земля противна. Ненавижу тут всё от и до. — Я знаю, — расплываясь в сочувственной улыбке, Чанбин принимает израненную ладонь в свою, — пойдем со мной. Ты не будешь нуждаться ни в чем. Я защищу твой покой. И ещё… Я не буду держать тебя у себя дома силой. — Меня выдали тебе в женихи. Так что у меня нет возможности отказаться и просто уйти, Аид. Чанбин выдыхает, и пар выходит из-под серебристо-черных доспехов. — Можешь, Хёнджин-а, — нет, только не это человеческое имя. — Я даю тебе свое слово царя Ада — со мной ты будешь свободен в выборе, я не могу причинять боль тем, в кого влюблен. Хёнджин скептически поджимает губы. Ему до тошноты ненавистно собственное существование в этой золотой клетке, но стоило ли она того, чтобы сменить её на железные тюремные прутья? Пусть. Неважно, что будет дальше. Отчаяние столь сильно, что сердцу практически все равно. — Забери меня отсюда. — Как прикажете, моя царица. Земля вновь срастается, оставляя на красивой поляне выжженный след, глубокий шрам.

***

Как и ожидалось, в покоях Аида темно и холодно. Плечи Хёнджина содрогаются от ветра, и Чанбин заботливо снимает с себя накидку, облачая чужую спину. От Аида пахнет пеплом. Пахнет сыростью земли, проливным дождем; не тем приятным штилем океана, как от Минхо — чем-то более успокаивающим и тихим, словно Хёнджин прижимается щекой к влажной древесине. Словно стоит под грозой, подставляя лицо каплям, омывающим глаза, лоб, губы. Они останавливаются у тяжелых ворот, и Аид щелкает пальцами, чтобы их отворить. Колесница скрипит и искрит синим, когда они проносятся мимо Цербера. Завидев хозяина, из огромного трехголового пса он в один момент становится черным волком размером по пояс, ластится к рукам Чанбина и опасливо поглядывает на Хёнджина. Спрыгнув с колесницы, Чанбин подает ему руку и осторожно протягивает в своей к носу волчика. — Не бойся, он не укусит тебя. Ему нужно узнать твой запах, чтобы ты мог входить сюда, когда захочешь. — Он… выглядит милее, чем мне рассказывали, — собака шевелит ушками, мягко тыкаясь мокрым носом в протянутую ладошку. Он лижет кровь, и раны затягиваются. — О, вылечил? — Хёнджин одергивает руку. Чанбин выгибает бровь. — Было больно? — Нет, просто, — он прижимает обожженную руку к груди, — хочу оставить ожог как напоминание. — Конечно, я понимаю, — Чанбин чешет волка за ушком. В замке темно, он украшен мехом, вокруг синий огонь сменили на желтый для Хёнджина. Его комната кажется обставленной с особой заботой, и живые цветы в вазе режут глаза. Следующим утром Хёнджин методично режет их на мелкие куски. Они притираются долго и медленно, как любые незнакомые люди, помещенные в такие обстоятельства. Им требуется много времени, чтобы пройти с точки «А» в точку «Б», где «Б» — это доверие и возможность заглянуть в чужую душу. Чанбин не соврал: для Хёнджина все дороги в замке и из Ада всегда были открыты, но уходить не хотелось. Темнота и сумерки, похоже, со временем стали ощущаться домашним и теплым одеялом, которое всегда накрывало Хёнджина с головой. Чанбин был терпелив, по-особенному добр и учтив. Чанбин принимал подразнивания и флирт Хёнджина так, будто никогда не целовался — сразу же краснел и по-детски толкался в плечо, от чего Хёнджин заходился смехом. Неужели этот страшный бог, повелитель мертвых и царь подземного мира, может смущаться столь очаровательно? Их любовь распалялась подобно маленьком язычку пламени, в который каждый постепенно подкладывал угольки. День за днём вокруг замка цвели гранатовые кусты, вскоре и трон оброс мягкими листьями, и Чанбин был безумно рад этому сладко-кислому аромату. Хёнджин любил играть. Любил флиртовать и задевать Чанбина, холодного на первый взгляд человека, выводить на эмоции. Это было непросто: поначалу он боялся, но вскоре понял, что характер у Аида немного скрытный, но совсем не холодный. Его заботливые руки оборачивали Хёнджина в такую теплоту, какую он никогда не испытывал прежде. К нему действительно относились как к царевне, не ожидая ничего в ответ, и только в моменты, когда Чанбин был жутко занят работой (которой было ужасно много), Хёнджин понимал, насколько тот одинок. В их одиночестве было много различий, но Хёнджин понимал чужое сердце, и каждый раз, после тяжелого трудного дня, давал свою заботу. Потому что ему хотелось. И потому что Чанбин её не требовал. Касание ладоней. Обжигает. Пальцы на крепких плечах, когда Хёнджин снимает доспехи, оголяя крепкую спину со шрамами. Когда Хёнджин дразнится, шепча на ушко: «Вы такой милый и чувствительный здесь, мой повелитель». Когда Чанбин вздрагивает от объятий, словно ветви граната обвивают и сдавливают грудь. — Ты будешь моей женой? — Я буду твоей женой, Чанбин, — Хёнджин нежно улыбается, и на его губах краснеет гранатовый цвет. Самый любимый фрукт Хёнджина, об этом Чанбин узнал совершенно случайно, когда в очередной раз целовал чужую шею в вожделении — он наконец распробовал (точнее, ему позволили это сделать) знакомый красный привкус, который сейчас расплывается меж их губ. Разделенная на двоих плоть любви и брака ощущается раскаленным углем, идущим от груди до живота. И Чанбин нетерпеливо сглатывает, чувствуя тепло чужой кожи под ладонями. — Даже адский огонь не заставлял моё сердце трепетать так, как ты одним своим существованием. Хёнджин нежно улыбается, когда берет лицо Чанбина в свои руки. Оно столь красивое, в шрамах и в своей неидеальности, в чуть белёсом глазу, что Хёнджин заходится во вздохе восхищения. На ладони все еще красуется ожог их первой встречи, и Хенджин не хочет, чтобы он заживал. Он кусает гранатовую плоть, когда их губы соединяются в чувственном поцелуе. Язык у Чанбина холодный, а кислота фрукта расплывается на их губах, когда Хёнджин с упоением вылизывает рот Чанбина, пытаясь углубить поцелуй. Пытаясь свести Бога Ада с ума. У него слишком хорошо получается: Чанбин кладет руки на чужие бёдра, сжимает под полупрозрачным платьем, оставляя ревностные следы. Оставляя на безупречном белом теле Хёнджина такие желанные следы неидеальности и принадлежности самому заботливому и чудесному богу мира. Чанбин любит Хёнджина за его нежность, игривость и доброту. За открытость миру. Чанбин никогда не относился к нему, как к принцессе в самом искусственном смысле этого слова — Хёнджин, безусловно, ощущал себя как у Зевса за пазухой, но никогда не был предметом мебели в замке. — Я так хочу тебя, Бини, — ласковое прозвище срывается с покрасневших от поцелуев губ, и от гранатового сока поцелуй будто цветёт кровью. — Сделай меня своим. Сейчас. Чанбин хнычет, когда они заваливаются на светлую постель Хёнджина. Когда Чанбин грубо входит, придерживая выгибающуюся от чувств поясницу Хёнджина. Он трахает его правильно, глубоко и медленно — так, чтобы Хёнджин окончательно растаял под этими сильными властными руками. Чанбин покрывает шею укусами, засосами своей ревности и любви. Он никогда и никому не позволит отнять у себя Хёнджина, и Хёнджин никогда не позволит другим помешать их любви. Внутри раскаленная лава нарастает оргазмом, Хёнджин запрещает Чанбину прикасаться к себе, желая кончить без рук — насухо и больно — ему такое нравится. — Ты мой. Ты мой, Хёнджин. — Я твой до скончания веков, мой повелитель. Мой царь мертвых, — Хёнджин обхватывает талию Чанбина, выгибается и сладко стонет на мокрых от их пота простынях, когда Аид кончает внутрь. Чанбин ещё долго не выходит, ещё долго Хёнджин греет его член внутри, сжимая плечи в объятиях, зарываясь носом в шею и ощущая запах влажной коры. Пахнет как дом. Пахнет как место, где его любят за то, что он заботливая личность, а не красивое украшение. Хёнджин глотает гранатовое зёрнышко*, когда чувствует, как горят синяки от укусов. Но их счастью не суждено было продлиться вечно. Деметра, узнав о пропаже сына, лила слезы бесконечное количество времени. Она скиталась по земле, сея засуху и увядание урожая. В конце концов, Зевс приказал Персефоне вернуться. Хёнджин ласково прижимает руку Чанбина к своим губам, потом целует обручальное кольцо, и из глаз Аида искрит синий огонь.  — Сотвори самую чудесную весну, чтобы люди скучали и молили тебя вернутся на землю всю зиму, моя любовь. Я знаю, что ты сделаешь это. Потому что ты самый прекрасный и добрый человек из всех, кого я встречал. Хёнджин расплывается в доброй улыбке, оставляя глубокий поцелуй на губах Чанбина. Он так не хочет уходить. Здесь его дом. Но плоды граната, разделенные на двоих, обязательно приведут его в царство мертвых снова. — Я в любом случае вернусь к тебе, моя любовь. Что три месяца для богов, которые живут вечность? А я… планирую провести вечность в нашем замке. — Спасибо, моё солнце и моя луна, — Чанбин заглядывает в глаза Хёнджина, и Хёнджин может рассмотреть в них щенячью преданность, силу и волю. Он вздыхает, прижимаясь в объятиях. Деметра лишь нервно поглядывает в их сторону, силясь поскорее забрать сына. Глаза у неё красные и от слез осталось две глубокие дорожки на щеках. — За такое не говорят спасибо, мой любимый муж. — До встречи, моя любовь. — До встречи, моя любовь. *Съеденные Персефоной зёрна граната символизируют связь с подземным миром и необходимость подчиняться его законам. Гранат в данном контексте становится символом брака, смерти и возрождения.