only the dead have seen the end of war

— Чёрт! — закричал Кит. — Я падаю! Ветер свистел у него за спиной, пока он хватался за рычаг управления капсулой, пытаясь замедлить падение и предотвратить крушение. Его крутило без остановки, мир превратился в размытое пятно, и его глаза уловили клубы дыма, валящие из-за спины. Игнорируя охватившую его панику, Кит силой очистил разум и принялся искать участки, где можно было бы безопасно приземлиться. Всё, что могло смягчить падение. Вон там. Небольшой участок высоких деревьев покрывал маленькую область планеты, в которую он вот-вот врежется. Он направил капсулу туда, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы избежать любых возможных смертоносных взрывов. Ладно. Он закрыл глаза. Поехали. Все попытки подготовиться к удару в конечном счёте ничего не дали, когда он врезался в деревья с серией жёстких толчков, а затем, наконец, в землю с громким грохотом, который разбросал куски и обломки механизмов повсюду. Деревья смягчили падение не так сильно, как он надеялся, но этого было достаточно, чтобы он чудесным образом остался цел, хотя и не без боли, пронзившей всё его тело. Кит тяжело дышал, а затем скривился, глядя вниз и видя торчащие из его ног мелкие кусочки металла. Мучительно медленно он выбрался из капсулы — теперь её даже нельзя было назвать капсулой, до такой степени она была искорёжена — и с тяжёлым стуком приземлился на землю перед ней. Им овладела внезапная тревога, затмившая всё, что он чувствовал в тот момент, когда он вспомнил, зачем он здесь. — Лэнс! — яростно крикнул Кит. Его голос был хриплым. — Лэнс! Где ты? Ответь мне! Он заметил то, что выглядело как место крушения, недалеко от того, где приземлился он. Было много обломков. Очень много. Лэнс, должно быть, врезался в какую-то оставшуюся инопланетную структуру. Грудь Кита внезапно пронзила боль и он закашлялся влажным кашлем. Во рту появился вкус крови, и он вспомнил, что был ранен ранее в бою. Адреналин от крушения быстро иссякал, оставляя после себя обжигающую боль высоко в животе. Он прижал руки к грудине и почувствовал кровь. Много крови. Просто беспорядочно хлещущую из раны на груди. Он выругался про себя, вспоминая, как это произошло. Он отвлёкся. В коммуникаторе что-то затрещало, а затем послышался взволнованный голос — — Кит! Мою капсулу подбили! Я падаю! — и хотя обычно это не привело бы к смертельной ране, стражников, с которыми он сражался, было уж слишком много. Только что он звал Лэнса, а в следующий момент уже чувствовал как что-то острое в груди, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что его пырнули ножом. Быстро вытащив клинок из груди, он не потратил ни секунды на передышку, прежде чем броситься к своей собственной капсуле и полететь туда, куда направлялся Лэнс. Прошло около тридцати секунд, прежде чем он тоже получил удар, который отправил его в падение. Он рылся в обломках, разум уже закручивался в спираль. Состояние Лэнса до попадания было неизвестной переменной, и крушение, конечно, не улучшило ситуацию. Что, если он опоздал. Что, если тот похоронен так глубоко под завалом, что Кит в своём раненом состоянии ничего не сможет сделать. Что, если он уже… Нет. Он отбросил эту мысль так же быстро, как она пришла в голову. В нём поселилось яростное, почти кровожадное желание защитить Лэнса, убедиться, что он выберется отсюда во всей своей красивой, сияющей славе, что, конечно же, было связано с его выдающимися лидерскими качествами и не имело ничего общего с Ну, с кое-чем ещё. Кит отбросил эту мысль и стиснул зубы от боли. Лёгкая миссия по добыче припасов, чёрт возьми, ага, конечно. Потребовалось ещё немного порыться, прежде чем он увидел капсулу Лэнса, и его глаза расширились от ужаса при виде того, в каком состоянии тот был. Глядя на Лэнса Кит понял, что легко отделался. У него текла кровь из головы и из нескольких мест по всему телу, и быстрая визуальная оценка ясно дала Киту понять, что тот сломал несколько костей. Кроме того, у него было обильное кровотечение из живота. Это зрелище вызывало тошноту. Лэнс всегда был безрассудным, самоотверженным идиотом ещё до того, как Кит покинул команду, и каким-то образом всегда умудрялся получать больше травм после миссий, чем остальные. Как бы тревожно знакомо ни было видеть его так избитым, Кит не думает, что когда-либо сможет к этому привыкнуть. Он, наверное, был бы ужасным напарником, если бы привык. Тем не менее, прошедшие годы должны были дать им больше опыта, больше зрелости, больше стойкости, и Кит не мог не возмущаться тем фактом, что как бы они ни старели и ни изнашивались в боях, они всё равно оказывались в таких местах. Неужели это слишком много — просить смерть перестать ходить за ними по пятам. — Что ж, война есть война, — с гримасой подумал он. Прихрамывая, Кит подошёл к Лэнсу и вытащил его из капсулы, стараясь не трясти другого слишком сильно, чтобы не усугубить его травмы. — Лэнс, — легко потряс его Кит. Он начинал чувствовать всё большую и большую панику. Если бы у Лэнса была серьёзная травма головы, и он не проснётся в следующие несколько минут, это могло бы сулить серьёзные неприятности. Кроме того, он не знал, остались ли от крушения запчасти, которые могли взорваться или выпустить опасные вещества вокруг них. — Лэнс, просыпайся. Нам нужно выбираться отсюда. Лэнс открыл глаза, выглядя ошеломлённым, и Кит тихо вздохнул с облегчением. Однако оно быстро исчезло, поскольку стоны и хныканья, исходившие от Лэнса, всё очевиднее показывали, что тот сильно страдает. Голос Лэнса был тихим и полным боли. — Кит…. — Да, это я, приятель. Я здесь. — Он изо всех сил старался, чтобы его тон был успокаивающим, но чувствовал, что сквозь него пробивается частичка его собственных страданий. — Давай. Здесь небезопасно. Игнорируя затуманенные звуки боли и смятения, он перекинул руку Лэнса через своё плечо, и они медленно заковыляли прочь от места крушения, к расположенной неподалёку поляне, покрытой короткой синей травой. Боль стала слишком сильной спустя некоторое время, и они оба рухнули на землю, когда колени Кита подкосились под его собственным весом. — Что… — задыхаясь и хватая воздух, спросил Лэнс. — Что случилось? — Мы оба разбились. Миссия провалилась. Воздух, согласно сканерам, был пригоден для дыхания, так что они оба сняли шлемы и несколько мгновений молча сидели рядом, тяжело дыша, словно умирающие рыбы. Лэнс пришёл в себя первым, медленно осознавая окружающую обстановку. Он перевёл взгляд на Кита. — У тебя кровь, — полезно указал он. Кит фыркнул. — У тебя тоже. — Ну, меня подстрелили. — А меня пырнули, — парировал он, хмуря брови и надувая губы. — Хах, — криво усмехнулся Лэнс. — Ты только посмотри на нас. Просто парочка парней, истекающих кровью. Кит усмехнулся, впечатлённый тем, как тот всё ещё шутит в свете их текущего положения. — Заткнись. — Он попытался рассмеяться, в нем поднималось веселье, но ему удалось только согнуться пополам, когда изо рта потекло еще больше крови. — Чёрт, — Лэнс посмотрел на свою пулевую рану. — У нас нет ничего, чтобы остановить кровотечение? — Пытаясь надавить, он приложил руки к животу, но его лицо скривилось от, казалось бы, обжигающей боли. — Мать всех квизнаков, как же больно. Их шлемы были испачканы грязью, и Кит с печалью осмотрел их, отметив, что самые важные части были практически уничтожены. — Связь не работает. Мы не можем связаться с остальными. — Он отбросил шлемы. — Да и они всё равно выполняют собственные миссии. Рядом Лэнс, казалось, успокаивал дыхание, закрыв глаза и делая вдохи и выдохи в неслышимом ритме. — Ладно, но должно же быть что-то. — Он встрепенулся, голубые глаза ярко блеснули от идеи. — А как насчёт капсул? Они могут отследить нас, верно? Кит вспомнил места миссий других, мысленно прикинул и громко цыкнул. — Мы слишком далеко от остальных. Даже если бы они могли отследить нас, может быть уже слишком поздно. Все надежды даже на отправку маячка бедствия рухнули, когда капсулы были уничтожены. — Насколько далеко это — слишком далеко? — Примерно в двух звёздных системах от того места, где мы находимся. Мысли в его голове неслись слишком быстро, чтобы их осознать, натыкаясь на один тупик за другим. От всех этих размышлений у него кружилась голова, что смущало его, пока он не вспомнил, что, ах да, потеря крови. Лэнс поник. — Не может быть. Но едва огонь погас в его взгляде он тут же вспыхнул вновь. В его глазах появилась решимость. — Нам нужно осмотреться. Мы не спасёмся проста лежа здесь. Ему потребовалось целых три секунды, прежде чем он заметил, что Лэнс пытается встать; он был занят тем, что восхищался тем, , как решимость заставляла губы Лэнса складываться в гримасу, которая хорошо смотрелась с выступом скул, формой его лица, изгибом линии подбородка и яростью во взгляде и… о боже, у него плохо работала голова. Неужели он впадает в шок? Поднять себя в стоячее положение стоило ему души и, Кит был уверен, трёх отдельных случаев отказа органов, судя по тому, как его внутренности пульсировали, скручивались и умоляли его остаться внизу, но он стерпел это со стиснутыми зубами, протягивая дрожащую руку Лэнсу. Тот уставился на неё на долю секунды. — Чувак, у тебя отвратительные руки. — но всё же взял её, что заставило Кита закатить глаза и дёрнуть его вверх сильнее, чем необходимо. — Ай! Какого чёрта, прояви уважение к раненым! — Лэнс держался, ухватившись за его предплечье — Кит изо всех сил старался не обращать внимания на прикосновение — и они медленно начали двигаться. — Извини. — Нет, не извиняешься. — Нет, не извиняюсь. — Кит усмехнулся, приятное тепло поднималось в его груди, что отвлекло его от их до смешного жалкой попытки ходьбы. Это было больше похоже на… медленную, хромую походку, которая отдалила их всего метров на пять от того места, где они изначально были. Разочарование и усталость пожирали его изнутри, чем дольше они шли, тем больше его конечности тряслись от напряжения, а тошнота заставляла мир кружиться вокруг него, пока он не выдержал и не рухнул на землю с быстрым, поверхностным дыханием. — Не могу поверить, что я сдохну от крошечной ножевой раны. Он не желал сдаваться, он отчаянно жаждал найти то, что могло бы их спасти, но к нему медленно доходило осознание — то, которое он отказывался признать вслух, опасаясь открыть ящик Пандоры. Лэнс рухнул рядом с ним вскоре после. — Нет! — К его шоку, тот начал бить кулаками по своим ногам, выглядя преданным из-за того, что его тело не могло делать то, что он хотел. — Бесполезные ноги! Поднимайтесь! — Лэнс! Прекрати это делать! — Не указывай мне, что делать! Не имея выбора, кроме как обращаться с ним как с настоящим ребёнком, он схватил руку Лэнса. — Ты только усугубишь положение, — медленно произнёс он каждое слово, чтобы убедиться, что его поняли правильно. Лэнс вырвал свою руку из захвата Кита и отвёл взгляд в сторону, от него волнами исходило раздражение. — Ну раз уж ты такой великий лидер, который знает, что делать в любой ситуации, тогда найди выход отсюда. Вздохнув, он поделился выводом, к которому пришёл ранее. Ему это не нравилось, и он был уверен, что Лэнсу понравится это ещё меньше. — Прямо сейчас наша единственная надежда — ждать спасения. — Но… — он замолчал, безнадёжность отразилась на его лице. — Да. Крови было так много — на земле, на их руках, на их телах и лицах, — что казалось почти глупым отрицать неизбежный вывод, который они оба ясно видели. Что есть только один конец у этой истории. — Мы умрём здесь. — Вот она — неугодная правда. Взгляд Лэнса говорил о том, что его же слова шокировали его, будто они были вырваны у него силой, а осознание сдавило ему горло. Это был не вопрос. Кит всё равно ответил. — Да. Он ощущал лишь мрачное смирение. Паладины всегда были готовы умереть за своё дело. Это всегда было негласной частью договора — спаси мир! Защити вселенную! Слава и честь! — и почти стопроцентная вероятность смерти. Чёрт, одно только количество их коллективных околосмертных переживаний, наверное, превысит число звёзд в галактике. Так что, в каком-то смысле, в этом не было ничего нового. Но уверенность в том, что они умирают за правое дело, не могла отвлечь от того, как они медленно угасают, а кровь неуклонно льётся из их тел, словно песок, перетекающий в часах, насмехаясь над ними, говоря им, что их время вышло. И это было чистой правдой. Судя по скорости кровопотери, у них оставалось всего несколько минут. Они лежали в тишине, позволяя осознанию своего положения накрыть их с головой, позволяя себе прочувствовать, что на этот раз выхода нет. — Львы всё ещё могут прийти за нами, — начал Лэнс, и теперь он выглядел слегка истеричным, его глаза тонули в отчаянии. — Возможно, Красный и Чёрный узнают. Они... они как-нибудь предупредят остальных, и те смогут вовремя переместиться сюда. Киту не нужно было смотреть на Лэнса, чтобы понять: они думают об одном и том же — что львы не смогут их спасти. Они по глупости решили, что миссия слишком проста, чтобы рисковать и брать львов с собой. Теперь они расплачивались за это. — О боже. Я не могу... Я не могу умереть сейчас. Моя мама. Я буду тем ужасным сыном, который исчез на годы, а потом вернулся мёртвым телом и травмировал всю семью. — Он схватился за голову, с силой запуская пальцы в волосы. — Луис, Марко и Вероника никогда не перестанут твердить о том, что я умер раньше них. Они будут невыносимы в загробной жизни, я это точно знаю! Из его груди вырывались учащённые, панические вздохи, а глаза стали ещё шире. — Как думаешь, что будет с командой, если мы умрём? Пидж, наверное, будет слишком строга к себе, Аллура будет винить себя в нашей смерти и утопится в работе, как и Широ, а Ханк... О, Ханк. Он определённо будет много плакать. Угх как же я это ненавижу. Заставлять Ханка плакать должно быть, типа, караться смертью. — Затем он рассмеялся — рассмеялся — от чего Кит задумался, не начинает ли шок сказываться и на нём. — Хм. Полагаю, в нашем случае это технически так и есть. Тирада Лэнса была упражнением в бесполезности, но она была почти успокаивающей — отвлекающим фоновым шумом от их мрачной реальности, так что Кит просто продолжал слушать. — Я правда думал, что звание защитников вселенной сделает нас неуязвимыми для смерти, понимаешь? Или по крайней мере обеспечит нам героическую смерть паладина, полную огня, славы и взрывов! — Он замолчал и устремил взгляд в небо, словно в раздумьях. — Видимо, нет, да? Всё, что мы сделали, все жизни, которые мы спасли, — всё свелось к... этому. Его голос звучал тихо и удручённо, будто из его души вытянули всю надежду. — Вселенная не может просто позволить нам умереть вот так, ведь правда? Киту почти захотелось рассмеяться от этой идеи. Уж то, что они здесь, вдвоём, иссыхая, истекая кровью посреди ниоткуда, и некому их спасти, доказывает лишь одно: вселенной до них нет дела. Они были всего лишь фигурами. Пешками. Ничтожными пылинками в грандиозной космической шкале. «Смерть делает меня нигилистом», — с мрачной усмешкой подумал он. Внезапно Лэнс крикнул, выдернув Кита из его размышлений. — Боже! Да ты шутишь! Это что, больная шутка? — Он издал мучительный вопль, выпуская наружу всё своё разочарование. Он кричал, и кричал, и кричал снова, пока Кит, опешив, уже не собрался его одёрнуть, но Лэнс наконец выдохся и снова погрузился в уныние. Какое-то время никто из них не говорил. Лишь мирные звуки природы, шелестевшей на ветру, наполняли воздух, словно ветер хотел обмануть их, заставив поверить, что всё будет хорошо. — Не могу поверить, что из всех людей умирать мне предстоит именно с тобой, — пробормотал Лэнс, почти неосознанно. Кит на мгновение забыл о боли, и его лоб сморщился от непонимания. — И что это должно означать? Лэнс пожал плечами. Он выглядел слегка удивлённым, словно не собирался отпускать эту фразу вслух. — Может, я хотел провести свои последние мгновения с кем-то, кто, не знаю... кому не всё равно. — Погоди, — он так резко повернул голову, что тошнота накатила на него с новой силой. — Ты думаешь, что ты мне безразличен? — недоверчиво произнёс Кит. — Ну, ты же ушёл. Когда команда нуждалась в тебе больше всего. — Он казался напряжённым — словно это была последняя тема, которую он хотел бы обсуждать — словно этот разговор был сродни ковырянию в давно заживших и покрытых коркой ранах. — Когда я нуждался в тебе больше всего. — Это... — его брови глубоко сдвинулись, пока он обдумывал ответ. — Это как-то эгоистично, Лэнс. Переход в выражении лица Лэнса от смущённого к насмешливому был резким и болезненным. Его рот почти комически раскрылся, а затем он закатил глаза. — О, это сильно сказано, особенно от тебя. — С его голоса капал сарказм, смешанный с подспудной болью, которую, как был убеждён Кит, тот сдерживал лишь силой чистой ярости. Кит был удивлён. Оскорблён, зол, уязвлён, но больше всего — удивлён. Он понимал, к чему это всё. Когда он вернулся, он предполагал, что все в команде знали его причины, понимали его и простили ему его уход. Но, похоже, реальность неминуемой гибели подняла на поверхность обиду — всю, до последней капли, едкую и ядовитую. Он был настолько ошеломлён, что не смог вымолвить ничего, кроме: — Что? Лэнс издал презрительный фыркающий звук. — Ты ушёл из команды, провёл два года в отпуске с мамочкой, вернулся — и собираешься умереть. По-моему, тебе всё слишком легко сошло с рук, лидер. — Легко? — Это явно уходило из территории понятной обиды в область иррациональных личных нападок, и Кит начинал приходить в ярость. Как смеет Лэнс говорить о том, о чём он не имеет понятия? Его там не было. — Ты думаешь, через что мне пришлось пройти, было легко? — теперь Кит кричал, не в силах контролировать голос, пока огонь разгорался в его груди, угрожая вырваться наружу. — Ты не имеешь ни малейшего представления- — Да, Кит, я не имею ни малейшего представления! Я теперь ничего о тебе не знаю. В этом-то и суть. Ты сбежал от нас, ты сбежал от своей ответственности. И похоже, у тебя будет шанс сбежать снова, так что поздравляю. — Он трижды хлопнул в ладоши саркастическими аплодисментами, явно призванными вывести Кита из себя. Тишина. Тяжёлая, неловкая тишина. — Ты правда так думаешь? Что я бросил всех вас просто потому, что хотел — что — сбежать? — спросил Кит, искренне не в силах осмыслить эту идею. — Ты должен знать меня лучше. Чёрт возьми, ему было больно. Он думал, что уж Лэнс-то из всех людей встанет на его сторону в этом, потому что он знал, в глубине души, что, несмотря на все их драки и препирательства, они были больше похожи, чем притворялись. Лэнс лишь унизительно хмыкнул в ответ. — Я думаю, ты испугался. — Я не испугался! — Тогда почему ты ушёл, Кит? — Его тон был ровным и бесстрастным, требовавшим чего-то, в чём Кит боялся признаться даже самому себе. — Ты знаешь почему. Слова повисли в воздухе. Лэнс молчал. Кит вздохнул. — Какая-то часть меня была потеряна, и мне нужно было найти её. Вот и всё. Ты не поймёшь. Прищурившись, Лэнс сказал: — Хм, да, чувствую ложь. Это не вся правда, и ты это знаешь. — Он издал длинный стон раздражения. — Послушай, мы правда собираемся делать это на буквальном смертном одре? Кит на этот раз просто хранил молчание, надеясь, что Лэнс оставит тему. Он мог придумать миллион других занятий для своих предсмертных мгновений, и эта беседа определённо не входила в их число. К несчастью для него, Лэнс был и всегда оставался очень решительным и настойчивым человеком — черты, которые Кит одновременно невыносимо не любил, когда они были направлены на него, и обожал с тревожащей нежностью в любое другое время. Как он и ожидал, Лэнс настаивал: — Разве нас было недостаточно? — Кит услышал то, что осталось невысказанным между слов Лэнса — «Разве меня было недостаточно?». Он отвел глаза от того места, куда смотрел, просто чтобы хоть как-то справиться с тяжёлыми эмоциями, подступающими к горлу. — Это нечестно, Лэнс. Вы, ребята, моя семья. И это было не только ради меня, я сделал это ради всех вас тоже. — Правда? Ты сделал это ради нас? — Лэнс приподнялся на локтях, чтобы посмотреть ему в глаза. — Было чертовски больно, когда ты нас покинул. Так что, пожалуйста, не говори, что ты сделал это ради команды. Что ты сделал это потому, что ты... ты любишь нас или что-то в этом роде. — Он выплюнул слово «любишь» с неверием и разочарованием, смешанными воедино, словно это была самая невероятная вещь на свете. На лице Кита появилось выражение боли, которое мало было связано с тем, что он умирал. — Это- — Нет, ты не понимаешь. Твой уход прожёг дыру в нашей жизни такую огромную, что её невозможно было залатать. Никогда уже ничего не станет прежним. Пидж потеряла ещё одного брата, Ханк и Аллура потеряли друга, а я... я... Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, и тогда бурное выражение на его лице прояснилось. Когда он снова открыл глаза, в них был взгляд солдата, добровольно шагающего навстречу своей смерти. — Ты помнишь, как я пришёл к тебе той ночью? Когда я боялся, что останусь не у дел, а ты сказал мне, что всё будет хорошо? — Воспоминание, казалось, было окрашено для него нежностью. Кит кивнул. — Ага. Его губы дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке. — Думаю, в тот момент я чувствовал себя спокойнее всего с тех пор, как мы оказались в космосе. Я подумал: «Кит понимает меня, даже если другие нет. Может быть, я наконец перестану чувствовать себя одиноким». А потом... ты ушёл. Каждый день перед сном я говорил: «Может быть, завтра перестанет быть больно. Может быть, завтра я перестану скучать по нему так, что задыхаюсь». Но это не прекращалось. Теперь Лэнс выглядел задумчивым. Он повернул голову к Киту, с решительным выражением лица, и Кит почувствовал, как тонет в печальных голубых глазах. — Знаешь, что забавно? То, что ты бросил меня, не смогло заставить меня перестать любить тебя. — Он подчеркнул это уничижительным смешком, словно не сказал только что нечто катастрофическое. — Это по-настоящему жалко. Я надеялся, что так и будет — звёзды тому свидетели — потому что каждый день без тебя был пыткой. Что? Он хотел, чтобы Лэнс перестал говорить. Хотя бы на секунду, просто чтобы переварить всё, что он слышал, но тот продолжал: — Но нет. Видимо, моё сердце считает меня тайным мазохистом — наверно поэтому я и говорю тебе это сейчас — и похоже... то, что я люблю тебя, является одной из фундаментальных констант вселенной. Все попытки осмыслить происходящее немедленно остановились и дали сбой. Это был как удар кнутом — пощёчина, удар коленом в живот, удар кулаком в горло. Он словно снова оказался в своем истребителе в воздухе, с разумом, идущим ко дну, бросающим его на американские горки из чистого шока, абсолютного неверия, зарождающейся надежды, прежде чем рухнуть в бездну отчаяния, и затем всё начиналось снова. Кита вынудили переосмыслить всё с самого начала. То, как его соперничество с Лэнсом всегда было для него постоянной величиной, точкой опоры, когда их жизни всё больше и больше погружались в абсурд по мере того, как они дольше участвовали в войне. То, как подначки и колкости стали привычными, как собственная ладонь. Когда струйка раздражения постепенно сменилась неохватной симпатией, затем восхищением, а затем превратилась во что-то, что он даже не смел назвать. Это было тщательно хранимой тайной, даже от самого себя, к которой он прикасался лишь в самые отчаянные моменты — моменты, когда он чувствовал себя так пусто. Если он не назовёт это, этого не будет по-настоящему. Так он рационализировал это. Но это всегда было в глубине его сознания. Никогда не озвученное, но всё же проявляющееся, к его досаде, в взглядах украдкой, непрестанных мыслях о голубых глазах и яркой улыбке, и в боли в сердце, которая никогда не уходила. Внезапное признание перевернуло с ног на голову всё, что он думал, что знал. Он чертовски глуп. Лэнс, должно быть, увидел что-то на лице Кита, потому что его выражение лица исказилось. — Ты… Ты любишь меня в ответ. — Он опустил голову в руки. — Боже мой. Ты любил меня. Ты любишь меня. Это… Это пиздец. — Лэнс, я… — Скажи, что я не прав. — На его глазах выступили слёзы. — Скажи, что мы не потратили все эти годы, будучи трусами. Кит сжал кулаки по бокам, всё ещё оправляясь от шока, словно от внезапного удара, после того, что только что услышал. Этого не может быть. — Скажи это! — настаивал Лэнс. — Скажи, что ты не любишь меня. — Пожалуйста, — умоляли его глаза. Он знал, что не должен говорить этого. То, что он скажет, может сломать Лэнса — акт жестокости, акт необходимости. Но они оба и так были сломлены, во многих отношениях. Что значит ещё одна капля боли в океане трагедии. Кит до смерти устал лгать. Другим, Лэнсу, самому себе. Чёрные пятна плясали у него перед глазами. В голове кружилось, словно он парил, падал, висел на тонкой ниточке. Не оставалось ничего другого, кроме как сказать правду. — Да. Да, я люблю тебя. — Впервые в жизни он дал имя тому непостижимому чувству, которое так усердно подавлял. Это должно было ощущаться как нечто правильное. Как глоток свежего воздуха. Вместо этого казалось, будто его сердце снова и снова пронзают раскалённым ножом. — Мне потребовалось... до смешного много времени, чтобы увидеть это, не говоря уж о том, чтобы признаться себе. Но... да. Я, эм... не могу просто позволить тебе умереть, не дав тебе узнать это. Лэнс вскрикнул во второй раз, и его мука висела в воздухе почти осязаемой. — С каких пор? — Его кулаки были сжаты и впивались в землю. — Ты просто это говоришь не имея это ввиду. Потеря крови туманит тебе рассудок, или... чёрт возьми, нет, только не говори, что ты просто щадишь мои чувства— — Я понимаю, что говорю, — резко прервал его Кит. Его собственное признание и осознание давно похороненных чувств происходили одновременно, что, по мнению Кита, было очень сюрреалистичным опытом. — Я люблю тебя. Это всегда был ты. Слушай. Быть одному в Клинке, потом застрять в космическом ките... это было не так-то просто. Но... мысль о том, что я смогу вернуться домой к тебе — и к команде тоже, но к тебе, особенно — это то, что заставляло меня двигаться вперёд каждый божий день. Оглядываясь назад, было глупо думать, что это что-то иное, кроме любви, потому что- — Хватит. Прекрати! — Лэнс прервал его тираду, выглядя так, словно был на грани безумия. — Но... Но не бросают же тех, кого любят! — Я не бросал тебя. — Тогда где же ты был?! Как бы Кит вообще мог объяснить это Лэнсу? Что он рождён с хронической тенденцией отталкивать от себя людей? Что он не мог вынести мысли о том, что кто-то из остальных уйдёт, поэтому ушёл первым, прежде чем они смогли бы оставить его? Что он всегда чувствовал себя лишним куском пазла, словно он сломан, и он думал, что уход в одиночку даст ему то, что нужно, чтобы заполнить трещины? Он никак не мог выразить ничего из этого. Поэтому вместо этого Кит говорит: — Ты правда хочешь провести последние мгновения своей жизни в ссоре с умирающим человеком? Из глаз Лэнса потекли слёзы. — Ты оставил нас, Кит. Ты оставил меня. — Это было душераздирающе. Счастливый, храбрый, непогрешимый Лэнс, сломленный кем-то, кто и любил его, и не любил достаточно сильно. — Ты говоришь, что любишь меня, но почему же ты тогда оставил меня? — Годы страданий читались в его глазах, выдавая время, проведённое в тоске по тому, кто, как он думал, никогда не оглянется назад. Сердце Кита разрывалось. «Ты был не один», — страстно хотел сказать он ему. — Что ты хочешь от меня услышать, Лэнс? Что мне жаль? Что ж, вот правда: мне нужно было уехать, я сделал это для себя, и я не собираюсь извиняться за это. — Отлично! Я всё равно тебя не прощу! Тебе придётся жить с грузом разбитого моего сердца до конца своих дней. Кит на мгновение замолчал, а затем пробормотал: — Это будет очень короткая жизнь. Это вырвало у Лэнса смешок, и затем они оба захихикали, а потом, хрипя, замерли от боли. Словно нелепость их ситуации наконец дошла до них, и они не могли не смеяться над тем, какие же они глупые. Оттенки синего, розового и оранжевого покрывали вечернее небо — странно красивое сочетание — а разнообразные кусты инопланетного вида всех цветов раскинулись повсюду, говоря ему, что на этой планете есть жизнь. Кит чуть не фыркнул от иронии. В его груди глубоко поселилась меланхолия. Было досадно, что что-то столь прекрасное служит фоном для чего-то столь уродливого. Хотя, возможно, в смерти под одним небом с любимым человеком нет ничего уродливого — возможно, это просто грустно. С неба падал дождь. Вода была прохладной на их лицах. Оттенки на небе сменились с насыщенных на приглушённые, и они смотрели на это с изумлением. — Чувак, какая потеря, — вздохнул вдруг Лэнс. — Ты даже не представляешь, от чего ты только что отказался. — Да ну? — Кит подыграл ему с лёгкой улыбкой. — Расскажи поподробнее. Тот ухмыльнулся, и все следы его недавнего всплеска исчезли с лица. — Я показал бы тебе больше любви, чем ты вообще мог себе представить. Я любил бы тебя так сильно, что ты бы мной пресытился. Кит на мгновение представил это. Все возможности, все реальности, где ему и Лэнсу было позволено обрести счастливый конец. Теперь он видел это ясно — это было так осуществимо, они были так осуществимы, как же он мог быть так слеп? — но в данный момент это было недостижимо. Он посмотрел на Лэнса. — А ты не думаешь, что нам было суждено рухнуть и сгореть? — О, мы бы рухнули и сгорели, ещё как, — рассмеялся Лэнс. — Словно сверхновая. Мы были бы неудержимы. Вселенная боялась бы нас. — Звучит... пламенно. — Я думаю, ты хотел сказать "круто". — Пламенно и круто, да, — промыслил он. — Могу такое представить. Лэнс переплел их пальцы. Оставалось так мало времени. — У нас всё могло бы быть так хорошо, знаешь ли, — сказал он слабым голосом. — Мы могли бы быть прекрасны. И тогда, невольно, Кит заплакал. Он не был готов умирать. Он хотел держать Лэнса за руки, касаться его щёк, целовать его и готовить ему горячий шоколад в дождливые дни. Он хотел пойти с ним домой. Он хотел, он хотел- Сорвавшись с места, несмотря на напряжение в ранах, он подполз к Лэнсу, который выглядел удивлённым. Его руки обвились вокруг груди Лэнса, его лицо уткнулось в его шею, и он рыдал. — Я солгал. Мне правда жаль. Прости, Лэнс. — Он уже не мог мыслить сквозь слёзы и тьму в глазах, грозившую поглотить его. Слова вырывались из него, бессвязные, в отчаянной попытке высказаться, пока не стало слишком поздно. — Я... я никогда не хотел, чтобы всё так обернулось. Ты был прав. Я боялся, и я думал, что найду что-то, что сможет сделать меня цельным, но я не нашёл, и теперь у нас не осталось времени, и это вся моя вина, и мне так, так жаль. Прошу, прости меня, я... — Его голос сорвался. — Мне жаль. Кит был уверен, что выглядел точно так же, как чувствовал: мрачным, побеждённым, опустошённым. Лэнс слегка отстранился, чтобы встретиться с ним взглядом. Он прикоснулся к щекам Кита, глядя на него с благоговением. — Я не ненавижу тебя за то, что ты ушёл. Никогда не ненавидел. — Он смотрел пристально, глаза скользили по лицу Кита, жадно впитывая его образ. — Я просто слишком эгоистичен для собственного же блага. — Ты заслуживаешь быть эгоистом. — Уже невозможно было отличить дождь от слёз, но Кит всё равно нежно смахнул их с лица Лэнса. — Ты заслуживаешь всего. — А как насчёт тебя? Разве я не заслуживал тебя? — Его глаза были теперь закрыты, и он выглядел так, так прекрасно. — Я здесь, Лэнс, — прошептал он, словно это была тайна между ними двумя. — Я сейчас здесь. Лэнс усмехнулся: — Кто бы мог подумать, что великий Кит Коганэ окажется в моих объятиях, а? — затем подмигнул, что ошарашило Кита и заставило беззвучно рассмеяться. Лэнс внезапно стал задумчивым и спросил: — Ты когда-нибудь представлял, что всё закончится именно так? — Вообще-то нет, — ответил он, и это было правдой в самом полном смысле этого слова. — Может, в следующей жизни у нас получится сделать всё как надо. — Кит не сказал, что не верит в следующую жизнь, потому что сейчас он готов был поверить во что угодно, с радостью принести поклонение кому угодно, лишь бы получить ещё немного времени. — Но я не хочу следующей жизни. Я хочу эту — с тобой, — капризно сказал Лэнс. — О боже, — всхлипнул он, — Я ещё не хочу умирать. Комок в горле от слёз мешал ему что-либо сказать, поэтому он лишь сильнее сжал объятия в ответ, давая понять, что чувствует то же самое. Со слезами, всё ещё струящимися по щекам, Лэнс поднял взгляд на расстилающиеся над ними краски, и глаза его расширились, словно он видел их впервые. — Небо. Оно такое красивое, — тихо выдохнул он. Затем его брови сдвинулись. — Но я не вижу звёзд. Кит чувствовал, как тот ускользает. Его грудь поднималась и опускалась слабо, голос становился всё тише, а веки тяжелели от усилия удерживать их открытыми. Собрав всю оставшуюся в нём силу, он прикоснулся рукой к щеке Лэнса и сказал: — Посмотри на меня. Он хотел вложить в свой взгляд всё, что чувствовал — в надежде передать всё невысказанное между ними. А оставалось так, так много невысказанного, так много нераскрытого, так много вопросов без ответов. Но он знал, что Лэнс видит всё это в его глазах, и этого было достаточно. Сквозь слёзы Лэнс печально улыбнулся. Он такой прекрасный. — Чего уж там, это было не так уж и плохо. Знать тебя. Сражаться с тобой. — Лэнс выглядел невозможно счастливым. Его глаза были наполнены нежностью. — Любить тебя. Лэнс сделал ещё несколько вдохов, прежде чем его глаза закрылись, и он замер. Кит смотрел в неверии, его разум отказывался принимать происходящее перед ним. Единственная мысль, которую он регистрировал, была: его больше нет, и теперь я один. — Э-эй, не уходи ещё. Мы же ещё пойдём домой вместе. — Теперь он рыдал безудержно. Горе было всепоглощающе. — Давай, пойдём домой. В отчаянии он пытался найти признак жизни — пульс, сердцебиение, вздрагивание. Что угодно. — Лэнс. Вернись. Я... мне страшно. Посылая к звёздам последнюю, отчаянную молитву, он крикнул: — Пожалуйста. Ничего. Не было ничего. Вселенная, решил Кит, скорбя о любви всей своей жизни, обладала очень извращённым чувством юмора. Смерть была мирной. Прежней боли нигде не было, и на мгновение он был благодарен, что не чувствует ничего, но он хотел чувствовать Лэнса в своих объятиях. Он обнял его крепче. Холод от дождя проникал в самое нутро его тела, пока он не начал дрожать от него. Он изо всех сил боролся, чтобы не потерять сознание, потому что, как бы невыносима ни была боль разбитого сердца, она ничто по сравнению с мыслью о невозможности держать Лэнса хотя бы на мгновение дольше. И пока он лежал там, умирая, а холодный дождь омывал его лицо — и безжизненное лицо Лэнса, — он не мог не думать, что никогда ещё не чувствовал себя более цельным. Может, это и не были трагедией. Его единственной сожалением было то, что они не получили счастья, которого заслуживали, — но Кит не мог заставить себя сожалеть о сказанных друг другу словах. И, судя по нежности в его глазах перед тем, как они закрылись навсегда, Лэнс — тоже. Может, Лэнс думал о том же, что и он — что они предпочли бы провести один миг в объятиях друг друга, чем целую жизнь с сознанием, что это невозможно. Это приятная мысль. Он улыбнулся, глядя на небо. Но жизнь с ним в моих объятиях была бы лучше. Кит почувствовал такую усталость. Под аккомпанемент дождя на его лице он закрыл глаза, пока не перестал чувствовать что-либо вообще.