Хаос и поцелуй

Воздух в пиццерии был густым и влажным, пропитанным запахом подгоревшего сыра, дрожжевого теста и сладкого, почти синтетического томатного соуса. Под мерцающие неоновые вывески и завывание низкокачественной музыки из динамиков метались сотрудники в одинаковых униформах, пытаясь уследить за ордой визжащих детей и вечно недовольных взрослых. В самом эпицентре этого хаоса, как маяк спокойствия в бушующем море, парил Эллиот. Его длинные блондинистые волосы, собранные в низкий аккуратный хвост, выбивались на лоб от постоянного движения. Голубые глаза, обычно ясные и сосредоточенные, сейчас подернулись усталой дымкой, но он безостановочно работал: принимал заказы, разносил пиццы, вытирал столы, улыбался клиентам. Он был тем стержнем, на котором держалась вся смена. Дверь распахнулась, впустив порцию прохладного вечернего воздуха и двух новых посетителей. Их появление словно на мгновение заморозило шум. Несколько человек за соседними столиками нервно переглянулись, кто-то подавленно прошипел: «Это же они…» Впереди шел Ноли, его призрачная, почти невесомая походка казалась неестественной. Но все взгляды, полные страха и любопытства, тут же переключились на его спутника. 007n7, известный также как Севен, вошел с непринужденной уверенностью хищника, который знает, что находится на вершине пищевой цепи. Его темные каштановые волосы были слегка растрепаны, а за стеклами очков карие глаза с холодным интересом скользили по залу, оценивая, сканируя, находя уязвимости. Но самое поразительное — это были два небольших, почти изящных рожка цвета его кожи, пробивавшихся сквозь пряди волос на лбу, и длинный, гибкий хвост с небольшим наконечником-стрелкой, который лениво извивался за его спиной, иногда закручиваясь вокруг ножки стула или слегка подрагивая в такт музыке. Он был воплощением цифрового зла, вышедшего в реальный мир. Их взгляды встретились. Взгляд Севена, скользящий по залу, наткнулся на голубые озера глаз Эллиота, который как раз поднимал поднос с грязной посудой. Искра. Не электрическая, не от статики. Скорее, тихая, почти неслышная вспышка осознания в самом центре вселенной. Севен замер на секунду, его хвост застыл в воздухе, а потом медленно, томно обвился вокруг его собственной талии. Уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке. Эллиот, смущенный этим пронзительным, изучающим вниманием, первым отвел взгляд, торопливо скрывшись за дверью на кухню. С того дня Севен и Ноли стали завсегдатаями. Они приходили не в час пик, из-за дня в день, занимали один и тот же угловой столик, заказывали минимум — две газировки и порцию картошки фри. Ноли что-то беззвучно бормотал себе под нос, уставившись в экран планшета, а Севен… Севен смотрел. Он наблюдал за Эллиотом. Как тот ловко управляется с кассовым аппаратом, как сглаживает конфликты с нетерпеливыми клиентами мягкой улыбкой. Ему было плевать на перешептывания за спиной, на предостерегающие взгляды. Его интересовал только один сотрудник в этом душном, кричащем месте. Прошло несколько дней. Вечерняя смена подходила к концу. Основной наплыв посетителей схлынул, и в зале воцарилась почти что истома. Эллиот, воспользовавшись затишьем, взял ведро с тряпкой и отправился в дальнюю подсобку за новым запасом моющих средств. Дверь с скрипом закрылась за ним. Снаружи кто-то — то ли по ошибке, то ли из глупой шутки — щелкнул старую заевшую задвижку. Раздался глухой стук. Эллиот дернул ручку. Ничего. Еще раз, сильнее. Дверь не поддавалась. —Эй! — крикнул он, стуча ладонью по дереву. — Я тут! Откройте! Но его голос утонул в грохоте работающих вентиляторов кухни и доносящейся из зала музыки.Он прождал, может, полчаса, может, целый час. Телефон остался в личном шкафчике. Отчаяние начало медленно подбираться к горлу, холодное и липкое. Вдруг щелчок дверного замка прозвучал как выстрел. Дверь бесшумно отъехала, и в проеме, подсвеченный неоновым светом из главного зала, возникла силуэтная фигура. Высокая, уверенная, с двумя четкими силуэтами рожек на голове. — Кажется, кого-то заперли, — прозвучал низкий, разборчивый голос, в котором плескалась едва уловимая волна насмешки. Эллиот, ослепленный внезапным светом, моргнул. —Кто… кто здесь? Фигура сделала шаг вперед. Свет упал на очки, на темные каштановые волосы и на ту самую дьявольскую ухмылку, которую он уже несколько дней видел украдкой. — Ты тот самый завсегдатай-посетитель, — сказал Эллиот скорее для себя, голос его дрогнул. Он отступил на шаг вглубь тесной подсобки. — Страшный хакер. 007n7. — О, так ты знаешь меня? — Севен скрестил руки на груди, прислонившись к косяку. Его хвост медленно раскачивался взад-вперед, словно метроном. — Полагаю, мой послужной список здесь широко известен. — Известен? Да вас тут все боятся как огня, — Эллиот попытался звучать твердо, но в его голосе проскальзывала неуверенность. — Что вам нужно? Вы ведь… вы ведь пришли устроить очередной хаос? Севен рассмеялся, тихо и глухо. —Хаос? Сегодня? Нет. Сегодня я просто проходил мимо и услышал стук. Показалось, что кто-то нуждается в помощи. — Он сделал еще шаг, сократив дистанцию. Теснота комнаты заставляла их находиться почти вплотную. — И, кажется, не ошибся. Нуждаешься? Эллиот молча кивнул, не в силах отвести взгляд от карих глаз за стеклами очков. — Выходи, — Севен жестом указал на свободу. — Твой личный кошмар в виде запертой двери окончен. Эллиот, почти не веря своему спасению, выбрался из подсобки. Он глубоко вздохнул, расправляя плечи. —Спасибо, — выдохнул он. — Я… я вам благодарен. Буду в долгу. Севен повернулся к нему. Его взгляд был тяжелым и цепким. —В долгу? — переспросил он, и в его голосе снова зазвучала опасная игривость. — Почему бы не расплатиться прямо сейчас? Эллиот нахмурился. —Чем? У меня с собой нет ни доллара. — О, плата не требует денег, — Севен медленно поднес указательный палец к своим губам и провел по ним. — Расплаться можно вот этим. Эллиот замер. По его щекам разлился густой румянец, докатившись до самых кончиков ушей. Он посмотрел на хакера, на его уверенную ухмылку, на рожки, на хвост, который теперь замер в ожидании. Внутри все кричало, что это безумие. Но что-то еще, тихое и настойчивое, тянуло его вперед. —Ладно, — прошептал он, сдаваясь. — Только… только быстро. Севен был заметно выше. Эллиоту пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться. Он закрыл глаза и коснулся его губ своими. Поцелуй был робким, мимолетным, скорее прикосновением. Но Севен не отпустил. Его рука молниеносно обвилась вокруг талии Эллиота, притягивая его ближе и не давая спуститься с цыпочек. Другая его рука уперлась в стойку кассы рядом, загораживая его. И он поцеловал его по-настоящему. Глубоко, властно, без тени сомнения. Это был поцелуй, полный огня и дерзости, поцелуй, который смывал всю усталость, весь страх, весь шум пиццерии, оставляя только тихий гул в ушах и бешеный стук сердца. Когда Севен наконец отпустил его, Эллиот опустился на полную стопу, пытаясь отдышаться. Он поспешно провел тыльной стороной ладони по губам, отводя взгляд в сторону. —Ну что… надеюсь, мы расплатились? — прошептал он, сгорая от стыда и какого-то невероятного, пьянящего чувства. Севен не ответил. Он лишь снова наклонился, и на этот раз его поцелуй был короче, но не менее красноречивым — обжигающее обещание. И в тот момент, когда сознание Эллиота уплывало куда-то далеко, ловкие пальцы хакера скользнули в карман его рабочего фартука и извлекли оттуда небольшую визитную карточку — стандартную карточку пиццерии с его именем и номером телефона для заказов. Поцелуй прервался. Севен отстранился, и на его губах играла самая что ни на есть ангельская, дьявольски милая улыбка. Он мягко приложил ладонь к пылающей щеке Эллиота. —Ты очень милый, когда краснеешь, — произнес он тихо, почти нежно. — И не стоит стирать мой поцелуй. Он тебе к лицу. Прежде чем Эллиот что-либо успел понять или сказать, Севен уже отходил к выходу. Он обернулся на прощание, подняв руку. Между указательным и средним пальцами у него зажата была та самая визитка. — Я позвоню тебе, — бросил он через все заведение, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность. И с этими словами он растворился в ночи, оставив Эллиота одного посреди пустой пиццерии, с обожженными губами, бешено бьющимся сердцем и полной неразберихой в голове. Хаос, который он принес с собой, на этот раз был тихим, личным и все сокрушающим.