Там, в краю западного ветра

      Однажды Келус понял, что край западного ветра, о котором все говорят, прощаясь, не существует и никогда не существовал. Ещё он понял, что он скорее о будущем, чем о прошлом. Тогда ему вспомнилась поговорка, которую часто припоминали местные: нельзя взглянуть на мир мёртвых дважды. Услышав её впервые, Келусу она показалось странной — то же самое на Амфореусе говорили и про завтрашний день.       Пришло время, когда он узнал, что здесь это одно и то же. Он проснулся и увидел рядом серебристое окно, открытое настежь. Газовые занавески, вышитые золотыми нитями, развевались на лёгком ветру, касаясь резной спинки кровати, словно нежные пальцы. Это завтрашний день? Или ещё сегодняшний?       Ответы были за окном, они плыли облаками перламутра по лазурному небу, так напоминающему ему что-то до боли знакомое. Ответы журчали бойкими потоками в золотых источниках роскошных купален златиусов. Келус почему-то долго не решался подняться, а всё слушал, глядел, чуть сощурив глаза, на мягкий отсвет на занавеске, на косые алые лучи, низко ниспадающие на мраморный пол. “Кажется, час нисхождения, — подумалось ему, — уже вечер”. Узнать ответы было страшно. Может, вновь уснуть? Келус уже не раз за эти долгие месяца приходил к выводу, что проще всего ему было на Амфореусе, когда он спал. Пожалуй, из всех миров именно здесь его сны были самыми безмятежными.       Но всё же он нехотя встал. Пенакония научила его: люди засыпают, чтобы потом проснуться. А, раз проснувшись, лежать и пытаться обмануть судьбу намного глупее, чем всё, что он предпринимал во время этой первопроходческой экспедиции.       Поднявшись, он не решился всё-таки выглядывать в окно. Там было тихо, но чьи-то приглушённые голоса всё же смутно доносились до него. Только Келус уже давно привык, что в этой земле, прожжённой Разрушением, проклятой Эрудицией и взлелеянной Памятью, воображение часто играет с ним злые шутки. Он неважно чувствует себя, голова кружится и раскалывается надвое, как колотый орех, на языке гадкий привкус ржавчины, а образ перед глазами плывёт, словно в кровавом тумане. Идти можно, но в таком состоянии он едва ли издалека отличит мем, чьи-то ожившие воспоминания, от настоящего человека.       Вопрос, мучивший его сейчас со страшной силой, был прост: есть ли живые люди там, за окном?       Настал ли завтрашний день? Или он там, в краю западного ветра?       И другой вопрос, ещё страшнее, ещё больнее, ответ на который Келус боялся больше, чем самого Сталесклепа. Жив ли Фаенон?       Или солнце Амфореуса навсегда закатилось?       За дверью его покоев всё как обычно, будто никогда не было последнего дня всех времён, будто не погас мехагелиос и с неба никогда не обрушивался огненный дождь, похоронивший надежды. Келус хмуро оглядывает, как в бреду или лихорадке, окружающие предметы — затем окружающих людей. Его неприятно колет под ребро чувство дежавю, ещё никогда оно не проходилось так болезненно по его внутренностям. Так уже было, разве нет? Тогда, впрочем, он очнулся у ворот Янусополиса, а сейчас перед ним — Охема… “Я знаю этого кремносца… Эту пожилую женщину, тогда она во дворе, пронзённая насквозь чудовищем чёрного течения, накрывала телом свою внучку… Этот мальчик, Пелиус, он улыбается мне…”       — Я покажу вам, чему научился! — его голос звонкий и радостный, ему недостаёт переднего молочного зуба и это видно из-за его широкой улыбки. Ещё “вчера” Келус думал, что если бы только у Фаенона и Мидея был ребёнок, это должен быть Пелиус.       “Фаенон… Где Фаенон…”       Его нигде не было видно. От одной мысли, что он может спросить у мальчика о нём, у Келуса перехватило дыхание и он, приложив усилие и взяв себя в руки, как-то отшутился и ушёл прочь. Они ещё увидятся, ему просто надо найти Фаенона.       Мысли Келуса вились в голове подобно клубку туго переплетённых змей; чем больше он смотрел вокруг, чем больше понимал и узнавал, тем страшнее ему становилось. Всё так по-настоящему… Он забыл каково это, находиться в реальном мире, и ему показалось ужасающей мысль, что он может и не отличить, когда окажется, как и прежде, в симуляции, а когда вернётся в реальный мир. Сможет ли он разобраться? Он идёт по улочкам, дотрагивается до каменного носа чрезмерно говорливого льва, тот произносит что-то невразумительное, но Келус не слышит: слишком шумит в голове. Кажется, это всё-таки не мираж. Вокруг него вихрь лиц. Многие улыбаются, дотрагиваются иногда его руки, до него доносятся обрывки слов про Спасителя, и с этого мгновения картина в голове Келуса начала медленно, но верно складываться.       Ноги сами собой, по привычке принесли его к Мраморной ярмарке, к центральной её площади с видом на величественную фигуру Кефала. Он никуда не делся, и мехагелиос, как и прежде, ровно светил над его тягостно склоненной головой, а с ладоней его в бескрайний океан стекала золотая кровь. Тут Келус поднял глаза к нему, и дыхание его спёрло. Вдохнув, он выдохнул не скоро.       Над Охемой раскинулся бескрайний ясно-лазурный купол такого глубокого цвета, что у Келуса зарябило в глазах. Походило на то, будто небо пылало каким-то неземным, космическим огнём и никак не могло потухнуть. А внутри этого удивительной красоты пламени сияли спокойно и отчётливо целые кластеры звёзд — яркие, отчётливо заметные точки, разбросанные будто родинки на теле грандиозного существа, и целые звёздные потоки, несущиеся от одного горизонта до другого разноцветным каскадом искр. Подходил к завершению час нисхождения, ему на смену приходил другой, но теперь было видно, что не час разлуки, а какой-то новый, неведомый; тот, которому на Амфореусе ещё нет имени.       Над Охемой, погружающейся в зыбкий полумрак настоящей ночи, впервые сияло настоящее небо.       Люди вокруг заохали, остановились, чтобы показать друг другу это невероятное чудо. Кто-то достал единственный на всех фотоаппарат, чтобы запечатлеть его, но было ясно, что лишь увидев это новорожденное, величественное небо воочию можно было познать его. Оттуда, где на Амфореусе был запад, подул свежий ветер, принесший ароматы моря и радостный шум волн.       Остановился и Келус. Он вдруг понял, что, помимо всего прочего, на него неожиданно навалилось и другое важное чувство, усталость, и он как-то неловко сел на мраморные ступени площади: перед его взглядом была Вершина и вечно напряжённая фигура Кефала. Келусу показалось удивительным, что мехагелиос, как и вечность вечностей до этого, так же лежал на его плечах.       Усталость, усталость, неизбывная усталость — такой был для него безрадостный плод этого Освоения. Перед внутренним взором Келуса проносились воспоминания, в основном лица: мудрая и даже в темнейшие часы лучезарно добрая Трибиос о трёх своих лицах, облачённая в злато самоотверженная, не сломленная до последнего мгновения Аглая, могучий защитник, подчинивший дух самой войны и низвергнувший его в небытие, царь Мидей. Воспоминания уже начинали тусклеть, а боль от них притуплялась всё больше и больше: Кастория и Гиацинта, отважные и невыразимо несчастные девушки, питавшие свою отчаянную веру в мир и людей своей добротой и желанием спасти тех, кто им дорог; Анаксагор, величайший из великих, принявший свою судьбу со смехом, сотрясавшим небо и землю, Гиселенса и Керидра, омывшие свою жертву новому миру слезами и кровью — это было так давно, так давно, так давно… У Келуса болела голова. Увы, боль не притупилась ни на миг, она стала тяжелей, она стала хитрей. Она напомнила о себе и будет напоминать ещё много лет после этого, потому что стать свидетелем 33 550 337 вечных циклов Спасителя этого мира, 33 550 337 смертей, 33 550 337 невыносимых, нестерпимых, несправедливых страданий — этого он никогда, благодаря Ликургу, не сможет стереть со своей души. Да, безрадостен был этот плод Освоения. И Келус ужасно устал.       “Жив ли Фаенон… Жив ли Фаенон… Жив ли Фаенон…”       Он прикрыл глаза, размышляя, слушая, вдыхая аромат моря, душистых трав и свежескошенного сена, которыми торговали на ярмарке. Ему это показалось таким знакомым — эти запахи были первым, что он почувствовал, оказавшись в Элизии Эйдес. Лёгкий, прохладный бриз ласково окатывал его щёки с каждым новым порывом ветра. Стало как-то тихо.       На мгновение на Келуса упала густая тень, затем что-то бесшумно опустилось рядом на ступени площади. Конечно же он разлепил веки, взглянул в сторону, вновь ощутив это чувство странного дежавю…       Рядом с ним сидел высокий, широкоплечий юноша с правильными чертами лица и полудлинными белыми волосами. На его безупречных одеждах красовался ажурный цветочный узор, навевая воспоминания о Рыцарях Красоты из далёкого космоса. Приглядевшись немного, Келус заметил, как измождённо в действительности он выглядел: прекрасное лицо обветрилось, иссушилось как от долгого странствия, губы чуть потрескались, а пальцы и ладони огрубели, будто принадлежали многоопытному кузнецу. Было очевидно, что юноша прошёл длинный, длинный путь, и могло показаться, что он только в это мгновение или минуту назад вернулся в родной полис и, вымотанный долгим странствием, решил присесть и немного перевести дух. В руках он держал что-то большое, круглое, красное с хвостиками по краям. Келус вдруг узнал в этом предмете сочный, спелый гранат.       И юноша усердно, но безуспешно пытался его очистить. Кожура то и дело норовила выскользнуть между его пальцев, он то давил слишком сильно, то недостаточно, и те иногда немножко проваливались в истекающую соком мякоть. Он даже тихонько что-то бормотал, прикусил губу от усердия, увлекшись противостоянием с этим несносным плодом матери-земли, будто от этого и только от этого несчастного граната зависела вся его дальнейшая жизнь, и тут Келус увидел, что руки у него бьёт предательски крупной дрожью. Он моргнул и мир перед его глазами смазался в мокрую пену, а на колено рухнула со стуком пара слёз.       Тогда, замерев, как от испуга, Фаенон медленно повернул к нему своё усталое, улыбающееся лицо.       Тотчас же Келус утонул в пучине небесной лазури, а внутри неё билось яркое звёздное пламя. Глаза Фаенона были именно такими, могло даже показаться, что небо над Амфореусом хранители памяти воссоздавали именно по их образу и подобию. Наверняка в воспоминаниях Кирены они взглянули этому человеку в глаза, вздрогнули всем основанием своей души, и сказали: “Да… Спаситель… Этот человек будет вечным небосводом их обновлённого мира”. И в этих глазах Келус увидел ровно ту же самую, что и глубоко в своем сердце, смертельную усталость. Можно сказать, что он увидал перед собой на ступени Мраморной площади глубокого старика.       И этот старик дружелюбно и как будто стесняясь протянул ему щедрую горсть гранатовых ядрышек.       — Ты жив… Как же я счастлив, что ты жив, — прошептал Келус.       Фаенон мягко, осторожно улыбнулся. Глаза его потеплели, в них будто забрезжил всеми оттенками светло-алого рассвет. Ему так много хотелось рассказать Первопроходцу, так много, так много… Фаенон улыбался, но всё, на что хватило сил бесконечно уставшему Келусу это отдаться этой усталости и рухнуть бессмысленно, словно мёртвый, на плечо Фаенона. Тот даже не вздрогнул. Его нежное, ласковое тепло объяло Первопроходца, слилось с его теплом, и Спаситель, наконец, обрёл то, чего ему так отчаянно не хватало: своего внутреннего героя; а внутренний герой обрёл своего долгожданного Спасителя. Келусу так хотелось спросить, так хотелось узнать… Но это всё было таким вздором по сравнению с тем, как они оба устали, и как тепло их смешивалось, переходя от одному к другому, и с тем, что, воистину, в завтрашний день невозможно заглянуть дважды.       Если он вновь окажется в симуляции скипетра Нус, сможет ли он отличить иллюзию от реального мира? Если он прикован руками и ногами к пещере, сможет ли он сделать вывод о мире за её пределами? Какая разница, если над Амфореусом раскинулось такое величественное, такое прекрасное звёздное небо? Сквозь сокрушительные вихри божественной силы Памяти, Эрудиции и Разрушения, сквозь световые года звёздной пыли, космических газов и пространства, поглощённого тьмой, на них оттуда взирают бесчувственные Эоны, потрясённые тем, что электрические импульсы, иконки на дисплее, симуляция на грани погрешности, заявили о своём существовании — и стало так. Келус надеялся, что в этот миг даже Эоны познали ужас, и содрогнулись. Хотя бы один из них, тот, кого он страшился больше всего, с семенем которого глубоко в своей груди он вынужден сосуществовать.       А тот, кто сотряс вселенную, кто вверг Эонов в ужас, пустив золотую кровь самому жестокому из них, сидел сейчас рядом с Келусом и, будто извиняясь, тихо улыбался. Его сухие губы прошелестели нежно, неся с собой теплоту ласкового солнца:       — Мы живы, Келус. Спасибо тебе. Как и обещано, мы достигли его: края западного ветра.       Спокойный, мягкий морской бриз нёс с собой чарующую сладость, долгожданное очищение. Он дул, не утихая.