Грозовой перевал

Я промерзал, казалось, до самых костей. Ледяной ветер то и дело злостно хлыстал по лицу. Ноябрь, холодный и жестокий в здешних, брошенных людьми краях, неистовствовал, явно не обладая никакой жалостью.  Перевал, находящийся в четырнадцати милях от графства Бедфордшир, славился беспощадной непогодой. Не нравились мне эти края, сырые и промерзшие, но лишь по этой дороге я мог добраться к больной матери.  Кобылу выбрал крепкую и выносливую — та увязла в торфяном болоте недалеко отсюда и умерла. Телега перевернулась, потому мне приходилось пробираться через поле самому. Земля под ногами была скользкой и при каждом шаге омерзительно чавкала. На небе не виднелось ни солнца, ни каких-либо просветов, словно все тучи на своде стянулась в одну, свинцово-серую. Руки пухли и краснели от холода, я промочил ноги, а мокрые насквозь ткани одежды липли к телу. На бескрайнюю пустынную простору опускался туман.  Вдали, сквозь серебристую завесу дождя, спустя довольно долгое количество времени, мне удалось различить едва заметный огонек, который подарил невыразимую надежду и радость. Возле начали проглядываться низкорослые деревца, которые понуро клонились к земле — должно быть, ветер не впервые овевал холмы с такой чудовищной силой.  Надо мной на миг вспыхнула молния. Округа, начавшая блекнуть в чернильной тьме одолевающих сумерек, озарилась ярким светом. Благодаря эдакой ярости беснующейся природы мне удалось получше увидеть очертания поместья, прояснившие перед лицом. Дом, не слишком вычурный для представителей родовитой аристократии, но слишком величавый для простых рабочих, стоял на взгорье. Поместье казалось мрачным — стены, вобравшие в себя века, покрывались трещинами. Окна у крыши были заколочены досками, начавшими гнить и бухнуть от частоты ливней. Воздух, по мере приближения, все больше наполнялся затхлостью. Будь я тем, кто не нуждался в тепле камина и сухой постели, обошел бы дом за несколько миль. Чем-то... престранным от него веяло!  К черту, подумал я, постучав в калитку, которую оплела лиана. Дряхлость обители, проблески болезненного слабого света, пробивающиеся через щели досок, кривое погнутое дерево возле — ничего, совсем ничего не могло примирить меня с сыростью, холодом и отнимающимися ногами.  Поначалу я даже подумал, что свечение мне померещилось: настолько призрачным оно казалось, и настолько долго мне никто не отворял. Прежде чем стал слышен звук дернувшейся щеколды, с пару мгновений раздавалось недовольное старческое кряхтение. Ворота со скрипом распахнулись так резко и яростно, что стой я на полшага ближе, мне бы размозжило о них голову.  За стариком, возникшим передо мной и напугавшим меня недоброжелательностью морщинистого лица, возвышался еще один мужчина. Его слабо освещала керосиновая лампа, но одно теперь я мог знать точно — это хозяин. В горделиво расправленных плечах, темных сверкнувших проницательных глазах и уверенности, которой сквозила усмешка на тонких губах, читалась излюбленная черта аристократов — неоспоримая статность.  — Катился бы ты отсюда в преисподнюю, бестолковый мальчишка... — тихо пробормотал старик с сварливым недовольством, взглянув на господина, и, очевидно, очень ждал его слов чтобы знать, как именно относиться ко мне, их непрошеному гостю. Тот прищурился, совсем негостеприимно это выглядело. Дикари эти, живущие на отшибе, вероятно, людей вне своего гниющего двора не видели, оттого так открыто выказывали презрение.  — Мистер...? — сухо спросил хозяин.  — Мистер Хардман, — ответил ему я, и тогда мужчина отошел в сторону, позволяя пройти.  — Отведи коня мистера Хардмана, Билл. И передай Джейн, чтобы согрела чаю.  Не успел я рассыпаться в благодарностях, растеряв все свое недавнее презрение, как господин двинулся в дом по вымощенной дорожке, больше не проронив ни слова. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти вприпрыжку, в попытке поспеть за ним, а перед самым входом он наконец едва удостоил меня взглядом, слегка повернув голову, и замер в самых дверях. — У меня нет лошади. Она сдохла по дороге сюда, — улыбнулся я, стараясь вызвать улыбку и у него.  Весь его вид; выражение вытянутого высокомерного лица, немо кричали о крайнем недовольстве, и мне приходилось чувствовать себя так, будто я насильно заставил пускать себя вовнутрь, пригрозив оружием или чем-то, чего мужчина бы испугался. Хотя поглядев на крепкость и рослость его тела, я допустил мысль о том, что «страх» — вовсе не про него.  Господин запустил руки в глубокие карманы жилетки, сухо проронив: — Грозовой перевал жесток к путникам. Отсюда вообще редко выходит уехать. Ладони для пожатия он не протянул и стоял на пороге, будто дожидаясь, что я уйду.  — Поимел счастье убедиться. Буду очень благодарен, если вы позволите мне остаться на ночлег. Погода в ваших краях скверна, все дороги размыло. Мне не пройти ни мили. А вы?… — Граф Димитреску. Чудная фамилия, румынская, как мне показалось. — Вы так взмокли... — он усмехнулся, обводя меня своим холодным взглядом, от которого в дрожь бросило еще сильнее, — Понадеемся, что вас не хватит чахотка.  Я благодарно кивнул, но мне показалось, что в его голосе совсем не было искренности, а теперь, когда удалось разглядеть хозяина чуть лучше, я понял, что цвет его волос был совсем-совсем причудливым, медно-красным, мне еще никогда не доводилось такого видеть.  — Заразный труп в моем доме не нужен, — недовольно пробурчал граф, наконец входя внутрь. Долгожданное тепло опутало тело так скоро и приятно, что я даже не стал пытаться думать о брошенной им дерзости, которая бы наверняка оскорбила меня. Когда уж мерзкая мокрая одежда сменилась сухой, мысль о том, чтобы испытывать к хозяину что-то кроме бесконечной благодарности, вопреки его недоброжелательности, совсем изжила себя в моей голове.  Эти люди долгое время жили в затворничестве, оттого и воспринимали чужаков враждебно, относясь к ним с презрительным подозрением. Однако это никак не умаляло того, что граф Димитреску был по-настоящему добрым человеком, пустив заплутавшего меня к себе на ночлег. Я почти не рассматривал дом, слишком взбудоражившись от нагрянувшей радости, но это не значило, что я вовсе не собираюсь этого делать. Помню только, как хозяин приказал ключнице проводить меня «наверх» и помочь переодеться, а еще скрип дряхлых ступеней под ногами.  В стенах дома пахло чахлыми травами, не сказать, что неприятно, но я пару чихнул. У них или не доставало комнат, или не все были пригодны для жилья, поскольку Джейн по-деревенски почесала затылок, размышляя над тем, кудв меня поселить. В конце концов, эта довольно молодая полная девушка с розоватыми от кухонного жара щеками распахнула передо мной одну из пяти дверей на узком втором этаже, втолкнув внутрь.  Я опасался, что дух помещения будет чрезмерно близок к мрачному духу наружности поместья, который, к слову, вызывал опасения и даже проблески страха, несвойственного мне. Помещение, впрочем, было довольно обжитым, но... С графом Димитреску, замкнутым и нелюдимым, такая простота не вязалась. Мне казалось, что такие, как он, предпочтут милой невыразительности вычурное чванство, но, стало быть, у них или не было денег или они впрямь были соображающими людьми, догадывающимися о том, что если попытаться поменять кровать с выцветшими бордовыми балдахинами, то дом сложится подобно карточному домику.  Над шкафом, с потрепанными корешками книг внутри, висел портрет очаровательный юной леди. Черные, как угли в камине, волосы шелком рассыпались по тонюсеньким плечам, а выразительные черты прехорошенького личика были едва ли не самыми очаровательными из тех, что мне доводилось видеть за всю свою жизнь. В нем, правда, почему-то читалась невыразимая грусть с тоской, и девушка отвела в сторону задумчивый взгляд, как если бы готовилась расплакаться. Я был очарован госпожой.  — Кто это? — ключница замерла после заданного вопроса, хотя до этого помогала мне переодевать жилет, и вздохнула, нехотя пробурчав:  — Молодая хозяйка, мистер Хардман.  Меня почти сразу стеснило чувство вины за то, что я похоже занял ее комнату, посему я предложил женщине положить меня в гостиной. Она как-то странно побледнела, отводя взгляд, а затем бросила, что здесь пока свободно, потому мне не о чем переживать.  — Свободно? Госпожа в отъезде?  Ответом мне стал скрип двери за спиной, Джейн ушла. Я пожал плечами, в который раз удивляясь чудаковатости здешних, и подошел к книжному шкафу, выудив из него пыльный темно-красный переплет. На желтеющих страницах значились небольшие скромные пометки, а на заднем форзаце, к моему удивлению, было написано на французском:  Sur l'alimentation — étirez les jambes. Я сглотнул, недоуменно таращась сквозь надпись, после чего вздрогнул, услышав громкий шорох позади. На небе в очередной раз громыхнул гром, расходясь грозными молниями, и за моей спиной появилась Джейн, сказав, что «внизу» подают чай.  Я не мог отказать себе в соблазне спуститься к камину, несмотря на… неприятный осадок. Узкая деревянная лестница вновь заскрипела под ногами. Теперь я стал жадно рассматривать убранство дома — пошарпанные стены скрывались за грудами странноватых картин, развешанных вдоль лестницы и дальше, по темному коридору. Он был небольшим и расходился в две стороны, слева расположилась общая комната, а справа кухня, откуда раздавался гул голосов и лязг кухонной утвари. Пол был выложен грубым серым камнем, а передо мной, как только я повернул к гостиной, предстало несколько взъерошенных чучел и ружья, развешанные над креслом у стены.  Кресло было как-то странно сколочено, слегка погнуто и криво. Как только я услышал треск камина, то не смог сдержать улыбки, и, обогнув поскрипывающую качалку, едва ли не бегом бросился к нему.  Возле, раскрыв книгу, на подушках, к мою удивлению, сидела женщина. Ее волосы были теми же, что я увидел на портрете — такие же черные, как смоль, но они не рассыпались по плечам, а были завязаны в сложную прическу, из которой выбивалась лишь одна намеренно выпущенная вьющаяся прядь. Подол ее платья был бархатистым, темно-красным, с черными мрачноватыми оборками и разбросался по полу, заняв едва ли не половину гостиной.  Ее мягко озарял полыхавший очаг, и она сидела к огню настолько близко, что я испугался за то, что отлетевшая искра может упасть на ткань ее одеяния.  Она не выказывала ко мне никакого интереса, хотя наверняка слышала, что я вошел, и продолжала бегать глазами по страницам, с шелестом перелистывая их. Глаза у нее были темно-карие, почти черные, глубокие, как сама бездна. И мне порой казалось, когда свет огня особо хорошо освещал ее лицо, что они приобретают красный оттенок.  — Мисс...? — хотел было обратиться к ней я, полагая, что госпожа разрешит мне присесть.  Женщина не взглянула на меня, холодно поправив:  — Виконтесса Димитреску. — Прошу прощения, миссис, — я выдавил неловкую улыбку, сцепив руки за спиной в замок, — Часто ли в ваших краях такая скверная погода? Надеюсь, мое недолгое присутствие нисколько не стеснит вас. Она оторвалась от книги, смерив меня таким презрительным взглядом, что я кашлянул, отвернувшись. Виконтесса теперь смотрела на меня в упор, наверняка силясь прожечь дыру, и нисколько не была похожа на гостеприимнейших домохозяек, которым только словом обмолвись о возможном госте, как они сразу впопыхах бежали вычищать весь дом, готовя стол.  Женщин в моих краях такому учили с пеленок. Но она была очень красива. Несмотря на злобу, заключенную в своих чарующих чертах лица, госпожа приковывала к себе внимание. Я заметил едва заметную проседь в ее волосах, да и она явно была значительно старше своего мужа, но годы едва ли умаляли привлекательности хозяйки, добавляя разве что статности и желания лебезить перед ней.  Миссис Димитреску все молчала, не двигаясь. Потом раздраженно вцепилась в корешок книги пальцами, опуская к ней глаза и любезнейше выплюнула, скорчившись:  — Погода не благоволит чужакам ровно также, как и мы. Вы, должно быть, застали моего мужа пьяным, раз он преисполнился великодушием и согласился впустить вас. Я хотел было шутливо ответить ей, что ее муж вполне себе трезв, и она может не злиться из-за этого, но госпожа огрызнулась: — Но я не он. И если вы уж заговорите вновь, то я выставлю вас за порог. Сядьте уже.  Я послушался; как ослушаться? Кресло подо мной оказалось довольно удобным, несмотря на свою жестокость. Треск камина, вид горящего в нем угля и поленьев как-то успокаивающе действовали на меня, оттого я едва смог побороться с желанием задремать. В скором времени передо мной опустилась белая фарфоровая чашечка, края ее были слегка сколоты. Виконтесса Димитреску втянула носом воздух, как мне показалось, сверкнув глазами от злости, и грубо гаркнула ключнице:  — Вздор! Индейка?! Voi coace acești diavoli în același cuptor cu ea dacă cineva din bucătărie nu mă mai ascultă încă o dată! Ее суровый румынский заставил меня подавиться чаем. Хозяйка тут же, вторя мне, влажно закашлялась, но уже без чужой помощи, и вынула из рукава платья черный шелковый платок; женщина подле нее обеспокоено заметалась по общей комнате, раскудахтавшись как курица, и додумалась склониться к миссис, как подобает всякой примерной ключнице, по внутренним ощущениям лишь спустя четверть часа, когда та совсем ослабла, приложив дрожащую ладонь ко своему болезненно бледному лбу, откладывая книгу. К слову, этой бледностью, едва не отдающей в синеву, она походила на супруга, и я списал это на то, что солнце выглядывало из-за туч в их краю совсем редко. Ключница помогла своей леди подняться, и я увидел кровь на черном платке, с неровно вышитой, как оказалось, посередине колючей розой, который хозяйка сжала в кулаке. Прежде чем госпожа Димитреску покинула гостиную, опираясь о слугу, она снова, не растеряв прежнего высокомерия даже в таком положении, смерила меня взглядом, полным смеси презрения, а затем я услышал, как скрывшись, она быстро вспорхнула вверх по ступеням. Они не скрипели под ее ногами. И скорость шага совсем не сочеталась с хрупкостью телосложения, показавшись мне нечеловеческой, жутко быстрой. Я так и замер с чашкой чая в руке, пространственно уставившись в горящие поленья в камине, пока хлипкая деревянная оконная рама не заскрипела подле меня от чудовищной силы завывающего ветра. Что-то в тот миг заставило меня оглянуться назад, выводя из того состояния — за моей спиной висел огромный портрет вполовину стены; хозяин и хозяйка, изображенные с детальной точностью, неотрывно наблюдали за происходящим в гостиной свысока, сверля меня холодными, мертвыми… Боги… Когда вспыхивала молния, их глаза разгорались, подобно кроваво-красным огням — такой же цвет принимали и волосы графа Димитреску, который бледными длинными пальцами осторожно касался жены, возвышаясь над ней, сидящей в кресле, которое было обито дорогим бордовым бархатом. Я вдруг понял, что сижу на именно на нем, вскочив и сдавленно вскрикнув. Мне уже не хотелось ни чаю, ни оставаться здесь ни на мгновение, однако погода за окном продолжала свирепствовать, и даже, уведи я лошадь из их конюшен, мне не удалось бы проехать ни мили. Джейн исчезла, потому я не стал спрашивать разрешения подняться обратно в комнаты «наверху», чтобы переждать эту ночь. Оставив сколотую чашку на столе, я покинул гостиную и взметнулся вверх по лестнице, замерев у своей двери, когда краем уха услышал приглушенный разговор, доносящийся из другой. Гром неумолимо гремел, потому стоя там где я, слова было разобрать довольно сложно… Под мной предательски скрипнула половица, но я все же не сумел перебороть любопытство и аккуратными, крадущимися шагами двинулся вперед. Здешние вынуждали быть начеку и опасаться за свою жизнь. — …пустишь кровь и все будет в порядке. Не шипи, мышка. Там, за дверью, раздался хриплый женский смешок, граничащий с истеричным. — Святые угодники, но я не хочу умирать…! Я слишком слаба, чтобы так рисковать… Это… — я не расслышал, ведь миссис Димитреску понизила голос. — Чтобы поймать кого-то, тоже нужны силы. А я похожа на дряхлую старуху! — Ты прекрасно выглядишь, — уверенно возразил он, и, скорее всего, коснулся ее или поцеловал, ведь на какое-то время раздалась тишина. — Чем больше ты тянешь, тем хуже. Думаешь, мне трудно кого-то поймать для тебя, Эва? Ее звали Эва, отметил про себя я. — Суть этого проклятья в том, чтобы я сделала это сама, — раздраженно процедила она. — Дело со всех сторон та еще дрянь. Порочный круг, который кончится моей смертью. — Нет.  — Да.  — Нет! — выплюнул мистер.  — Да, — спокойно заключила миссис. — Но, ты прав, я попытаюсь сегодня. Если не выйдет, у нас есть неповоротливая ключница… А у меня не выйдет. Не хочу рисковать. — Оставь ее в покое, — выдохнул мужчина. Женщина рассмеялась.  — А, так ты влюбился?  — А ты идиотка? Хочешь знать, как тяжело найти экономку? — Ты не ответил на вопрос, Сет, — поддела она. — Ты тоже, — передразнил он.  — Я тебя люблю, — созналась она не к месту, растаяв, и, кажется, поцеловала его. Я отстранился от двери на этих словах, тихо отходя назад, потому что дальше, кажется, они предались любви и это было не для моих ушей. Дурачились они друг с другом, словно малые дети, но при мне держались непоколебимо и холодно. Такое различие бы даже насмешило, если бы не их редкие жутковатые фразы, насторожившие меня. Однако я не имел никакого выбора, кроме как отправиться в свою комнату. Ничего путного выведать не вышло. 

***

Я проснулся поздней ночью; проснулся от явственного ощущения, что кто-то наблюдает за мной, и, признаться, это было странно, потому что я отчетливо помнил, как, плюнув на правила приличия, подпер дверь крепким дубовым шкафом. И поначалу, спросонья, даже не мог вспомнить, где нахожусь. Однако стоило взглядом наткнуться на вырисовывающиеся очертания портрета, висящего на против, я заметил справа от себя глаза ровно такие же, какие были на нем, только наяву.  Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что надо мной склонилась хозяйка в бесформенной белой ночнушке, обнажив острые клыки в улыбки. Ее рука с когтистыми длинными ногтями уже лежала на моей шее, игриво поцарапывая ее, будто призывая к действию.  — Чем сильнее страх, тем гуще кровь, — прошептала госпожа Димитреску и дернулась вперед, разомкнув губы цвета крови.  Я закричал, взбрыкивая; в ней была огромная сила, и она одной лишь своей хрупкой ладонью до хруста вдавила меня в жесткую постель, нависая сверху, неприязненно кривясь, с каждым мгновением становясь ближе и ближе. В конце концов, у меня вышло ощутить холодное дыхание на коже. Эва прошлась по вздувшейся вене языком, стараясь примоститься удобнее, и громко засмеялась.  — Прочь от меня, тварь!  То, что она заведомо поверила в свою победу, стало ошибкой, ведь я дотянулся до канделябра на тумбе, и с размаху ударил хозяйку по затылку. Госпожа Димитреску взвизгнула, по-змеиному зашипела от боли, но настырно продолжала тянуть к моей шее когтистые руки, потому я бил ее еще и еще, стараясь попадать в виски. У меня выходило, одна виконтесса не останавливалась. Обычный человек бы наверняка по меньшей мере больше не имел сил нападать. Ее же глаза зло загорелись алым огнем.  Шкаф все это время стоял у запертой двери, и окно было наглухо захлопнуто. Так как она пробралась сюда?  — Как ты смеешь, человеческий выродок?! — взревела Эва, и, истекая собственной кровью, продолжала бросаться вперед на меня, промахиваясь, ведь была дезориентирована, попадая острыми когтями по разодравшемуся балдахину. — Если бы вы не прокляли меня…!  После очередного удара она замерла, стихла, а затем тихо свалилась на постель; я даже выронил перепачканный канделябр, не представляя, что может сделать со мной ее муж, и как у меня поднялась рука убить женщину. Я для чего-то едва коснулся гладкой, еще поболее бледной в мягком пробивающемся свете луны кожи на ее щеке. Наверное, мне хотелось понять жива ли она.  Поначалу я не понял, откуда раздается тихий смех. Эва вгрызлась а мою руку так внезапно, что я не сразу сообразил, что произошло — лишь вспышка режущей боли смогла отрезвить меня. Она заметно остепенилась; расслабилась, прикрыв потухшие красные глаза, и обхватила холодными пальцами рук мою ладонь, тихонько начав себе удовлетворенно причмокивать.  Как зверек.  Я в миг так резко ослабел, что не был в состоянии что-либо сделать или оттолкнуть ее. Меня стало клонить в сон, но в подкорку сознания въедалась навязчивая мысль о том, что если я поддамся желанию и усну, то больше никогда не проснусь. Эва в то время на миг оторвалась от раны, обхватив руку поудобнее, и припала к ней горячими губами опять, толкнув меня второй ладонью.  Я завалился на спину; тогда девушка оперлась о меня, положив руку на грудь, и взвизгнула, когда случайно коснулась нательного креста. Она, словно ошпаренная, шарахнулась назад, сбив стол, и упала на пол, прижимая ладонь к себе, начав задушено дышать. Эва враждебно взглянула на меня исподлобья, когда я понял, что теперь могу подняться на ноги, хоть состояние моего разодранного в кровавое месиво запястья оставляло желать лучшего.  Виконтесса отползла назад, когда я сделал шаг на нее с крестом в руке, который успел с себя снять.  — Не подходи, — тихо попросила та, с нескрываемым разочарованием наблюдая за тем, как с кровь с моей руки капает на пол, а не ей в рот.  — Что ты такое?… — прошептал я, топнув ногой перед ее лицом, после продолжительной повисшей тишины.  Девушка вздрогнула, вжимаясь в стену. Густые черные волосы разметались по ее телу. Она снова была молода. — Убери это, — жалобно пролепетала Эва. — Я все расскажу. Я немного вскинул руку с крестом — теперь она была чуть выше, чем женское лицо. Виконтесса чуть свободнее вдохнула грудью, но тут же встретилась с моим твердым взглядом, нехотя начав рассказ:  — Люди обвинили меня в колдовстве, прознав, что граф хочет жениться на простолюдинке. И почти успели сжечь в огне, но… Сет укусил меня, чтобы мы разделили с ним вечность, — я заметил слезы в ее глазах темных глазах, и она принимала все более испуганный, человечный вид. — Однако они прокляли меня за это под полной луной. Теперь я, словно зверь, должна бросаться на людей, испивая их досуха, чтобы не стареть и жить.  Она всхлипнула, подогнув ноги к животу, а я недоуменно вытаращился вперед, не зная, что сказать в ответ. Все же, моя рука с крестом дрогнула от жалости к ней спустя несколько мгновений.  Я медленно опустил ее.  — Он вампир?…  Эва, почувствовав облегчение, громко задорно рассмеялась, обратившись в красноглазую летучую мышь и мимолетом взмыла в воздух, хлопая передо мной большими черными крыльями.  Я выронил крест и приоткрыл рот.  — Не обессудь, я лгунья и все немного приукрасила, — сказала она, и ее голос не только не изменился, но и обрел эхо. — Когда Сет обратил меня, я сошла с ума и съела половину деревни. Знахарка, потерявшая сына, сказала, что мне не видать вечной жизни и прокляла за это. Карга с горя не учла, что молодость и силу тоже можно восполнить кровью, вот только охотиться мне все тяжелее и тяжелее… Впрочем, я сыта. С этими словами она влетела в окно, разбив стекла и впустив в комнату холодный промерзлый ноябрьски ветер, а затем растворилась в серебряном свете луны, улетев.  Я не помнил, что было дальше — наверное, меня хватило беспамятство. Очнулся я на холодном полу, однако окно комнаты было целым, и дверь не припирал шкаф. Горничная, которую я прежде не видел, едва ли не слезно умоляла меня подняться, ведь, по ее словам, я слишком много выпил вчера с графом Димитреску, и она, камеристка графини, должна была перебинтовать мне руку, поскольку я по пьяни разбил в их доме зеркало. У меня очень болела голова и запястье.  Я поверил слуге. Спустившись вниз мне удалось узнать от той же девушки, что Джейн заболела, уехав в город, и теперь она подменяет ее; граф и графиня, по ее словам, отбыли на свои виноградные плантации, разрешив не дожидаться своего прибытия, и оставили прощальный подарок — бутылку вина. Горничная сказала, что они виноделы, потому просили передать сердечные извинения за то, что спонтанно уехали, приглашая посетить их еще.  Совершенно ничего не соображая в тот день, я взял их вино, сел на запряженного коня, и бросился вдоль по полю галопом, тяжело дыша. Погода по-прежнему не радовала, но большие грозовые тучи ушли на юг. Взгорье, на котором стоял дом, все еще было видно, когда я остановился у первой растительности, чтобы дать коню передохнуть. Я отвел его немного вглубь рощи, желая скрыться средь деревьев от жуткого особняка. Быть может, я впрямь перебрал с выпивкой, которой в последнее время всерьез увлекся.  Здесь было полно небольших кусточков, конь мог свободно разгуляться, но земля местами была рыхлой и провалилась — такое часто встречалось в растительных местах, следующих за долгими равнинами. Скот у многих умирал от эпидемии разгулявшейся болезни, потому его прикапывали в лесках, дабы не тормошить засеянные поля.  Я присел на какой-то камень под дубом, сломав ветку, которая лезла в лицо, и наткнулся на скромный маленький памятник с единственной надписью:  «Джейн».  Мне пришлось успокаивать себя мыслью о том, что это другая Джейн, не имеющая никакого отношения к семье Димитреску, но взгляд ненароком соскользнул на бутылку в руках, которую я словно не замечал прежде. Обычно в середине был подписан сорт… «Sanguis virginis».