самый-самый

— Не оборачивайся, — Рёмен смотрит куда-то за его плечо, и в тоне Сукуны скользит сирена предупреждения. Айсберг на три часа, ваша сердце грозит снова разбиться через три, две, од… Смех — игристое шампанское по бокалам. Тебе нельзя пить, уносит же с одного глотка. Широкий разворот спины Нанами рядом, как привычная картина выученная за года и чернявый затылок Мегуми в шаговой доступности. Сугуру сглатывает плесень заскорузлой вины, вместе с тревожным: ого. Сердце трусливо падает в желудок, а ладонь касается кармана штанов в поисках телефона. Надо бы уйти? Официальная часть приема давно перетекла в неофициальную и его присутствие тут никому не уперлось. Только айсберг такой манящий, а Гето будто намеренно, пялится, не отрываясь и смотрит, смотрит, смотрит, отрывая от собственной души по куску. Конечно, слияние двух крупных фирм, люди в костюмах, пышный банкет, сделка с дьяволом на миллиарды и миллионы, было бы странно если бы Годжо не пришел лично. Он — эндорфиновый приход и салют в ночном небе, сияет, сшитый по новой, слишком красивый для этого мира, слишком очаровательный, ангел, парящий над землей. Не смотри. Отвернись. Забудь. Сугуру утопил этот Титаник собственными руками пару лет назад, выкрутил руль корабля и поспешно собрал вещи, уйдя в неизвестность. Аэропорт. Зона с перекусами. Запах курицы из KFC. — Мы можем все обсудить, останься, — осколки слов по карманам, общая серость стекающая по конечностям. Сугуру убивает все до чего доходят руки, утащить в эту пучину Сатору просто бесчеловечно. Только Годжо вот он, стоит посреди толпы, держит цепкими пальцами его чемодан, глядя в душу и разваливается трещинами битого стекла. Вырванное из груди сердце и застывшие слезы. Вот, как это было. Если выкинуть быстрый утренний секс и трусливо брошенное в попыхах: я вернусь. Возвращаться, конечно же, он не планировал. Просто желание разбежаться и прыгнуть в Марианскую впадину. — Идём, — веточки здравого смысла, горячие ладони Рё на плечах. — Я вызову такси. И Гето делает шаг. Но не в сторону здравого смысла. // Два года назад до некрасивой, уродской сцены в аэропорту, было все даже хорошо. Одна фирма на двоих, одна кровать на двоих, один счет… тоже на двоих. Годжо шлепал босыми стопами по полу, мурлыкал неизвестную мелодию под нос. И нет, он никогда не фальшивил. Все идеально, за что бы не брался. Готовка, уборка, песни, зарабаток денег. Бездонная яма возможностей с неумением слушать себя, но знать других. Самоуверенный мальчишка и холеный хам, который наедине превратился в шута, а после и в самого чуткого партнера, которому нужно было говорить. Много и долго. Только Гето разговоры не любил. Слова — много, шумно, энергозатратно. Его спокойствие — цифры. Счета, уверенность, твердая почва под ногами. Слова, что-то шаткое, непонятное. А Сатору хотелось слушать и отвечать действиями. Прошло два года, а Сугуру помнит, что спать он любит исключительно на левом боку, никогда не принимает вещи из незнакомых рук и до сих пор покупает свежие мотти в той кофейне в центре. Он любит сладкий кофе и ведет себя, как буйно помешанный на людях порождая столько слухов, сколько звезд на небе. Всего этого не счесть. Сатору для многих до сих пор загадка, тогда как для Гето, что варился в собственной башке — он был открытой картой. Из рук все повалилось, когда фирма пошла в гору. Бессонница, прибавившаяся тревога и смерть родителей. Такое случается, неудачно поняли проводку, судьба скалится прямо в лицо, смотря с насмешкой… расслабился? Так не расслабляйся. Черные костюмы, траур под ребрами, две младшие сестры, которые оказались на попечении. — Я помогу, — и чужие деньги, хотя по сути все было их деньгами, стали камнем. Не могильным. Первый из осознанных, полетевших вниз. Классовое неравенство, потому что там где Сугуру жрал землю, Сатору никогда не ходил. — Мы можем… — У меня дела, — фирма. Бумаги. Все горело. Цифры не были стабильностью. Не были привычной почвой, а чужое внимание и ласка стали раздражать. — Чувак, может… — Извини, Сатору, — он прекратил дурашливо тянуть гласные в конце. И смотрел сквозь. Чувства — отвратительно приглушенное месиво. — Давай, до вечера? И вечером сел телефон, никаких дозвонов, никакой попытки контроля в духе: а где ты? Короче, разбирая все за баром у Рё, он понимал, что это пиздец, но корабль уже был утоплен. Сугуру на другом конце земного шара, с двумя детьми на руках торчал в квартире человека, который к мозгоправу его притащил. Буквально за ворот рубашки до клиники, скалясь и ругаясь. И Рё же, впоследствии, предложил начать сначала. — Не советчик в делах любовных, но… — на экране ноутбука сиял наполовину готовый проект. — Но я знаю, как создавать бизнес. И начинать с нуля рядом с ним, оказалось невероятно легко. Но… Сугуру плещет водою в лицо. Он сейчас не об этом. // — О, Гето, детка! — эта фальшивая маска для всех и каждого. Цепкая зелень мальчишеских глаз рядом. Мегуми, слишком взрослый и слишком ребенок, все еще. Нанами, тяжелое полотно неодобрения, но он молчит, не говоря ни слова. — Топовая речь, я почти пустил слезу, — цунами имени Годжо Сатору обрушивается на него волной в десять баллов, грудную клетку сносит подчистую, как и осознание, что влип он конкретно. И дело не только в том, что подойти он решил первым. Маска клоуна, нацеленная идеально, в софитах мерцании света, он кажется по настоящему рад встрече. Щебечет обо всем и ни о чем слишком привычно, лапает плечи и теснит к столу с фруктами. На мраморной бледности щек распускается персик нездорового хмельного румянца. А Сугуру говорил, что даже один бокал шампанского, явно будет лишним. В небесной бескрайней синеве плещется столько недосказанности скрытой под вуалью простого диалога, что было бы смешно. Не будь реальность такой сукой. — Я думаю стоит еще расширяться до Кореи, обсудим этот вопрос с… Если прикоснуться к нему сейчас, едва заправить прядь волос за ухо, будет ли это чересчур или?.. Можно ли ему касаться Годжо так же свободно и беспардонно, как делает это он? Можно ли так же панибратски обнять за плечи айсберг и ляпнуть: да-да, все окей, давай начнем как будто ничего не было? Мы ж деловые партнеры и?.. — Хочешь? Как жвачку на двоих поделить предлагает, опирается бедром на стол, складывая руки на груди. Сквозь темную ткань пиджака явно проступают накаченные руки. Наверняка, он вернулся в спортзал, гонимый волной эскапизма, гонял по кругу себя и упражнения на руки. Иногда на ноги. Сугуру думает о тонких лодыжка, которые приятно было ловить в плен ладоней поутру и хищно угрожать, что он понадкусывает Годжо, только в путь. — Хочу, — но чего именно он там хочет, Сугуру не знает, смотрит диким котом, боясь спугнуть чужую легкость, а Сатору. Сатору рассыпается в громком довольном смехе, нихрена не искреннем и тянет его руку к себе, заговорчески подмигивая. — Значит, пойдем? В голове, сигнальная тревога, вызывайте скорую, у него остановка сердца. От этого хитрого взгляда из-под ресниц и насмешливого, лукавого, что пляшет под кожей. Сатору смотрит на него так, будто душу расчленяет. — Попрошу Кенто-куна, чтобы позвез Гуми до особняка, — беззаботно наигранно продолжает щебетать Годжо, таща Гето, под недоуменный взгляд рубиновых глаз, что сверлят его меж лопаток аж пять минут к ряду. У Рё на лице неоном горит: ты дебил? Какого радужного хуя ты творишь? Сугуру хотел бы знать ответ на этот вопрос, но ответов у него сегодня нет. Они закончились в районе «Не оборачивайся». И оборачиваться правда не нужно было. Ноги послушно идут за Сатору, даже веди его в форменный ад, Сугуру наверняка бы спустился не сказав и слова. // На парковке приглушенный свет, слишком много машин, вежливо кивает охранник и провожает их парочку усталым взглядом. Сатору все никак не наговорится. Как в старые добрые… Из нюансов, Сугуру точно знает одно. Он замолчит, наверняка в самый неподходящий момент, когда они сядут в тачку, заведется мотор и они выедут на трассу, очаровательное чириканье оборвется метким едким дротиком в сердце. Без рабочей лабуды и тому подобное. Цепко, по сердцу, так что внутри оборвется и… Не надо было подходить. — Если ты сейчас только подумаешь о том, чтобы сбежать, я заведу мотор и собью тебя на этой самой тачке. — Чтобы увести меня как герой второсортного романа куда… — Сугуру спотыкается о слова. — Я не убегу. Клянусь. Опрометчивое обещание. Нечто в духе: я вернусь. Ну, по крайней мере, своеобразно, но его он сдержал. Сугуру открывает дверь машины и забирается внутрь. Собственной головы, по большей части… но физически, он все-таки, в машине. // Пахнет сандалом, виной, неловкостью и осознанием, что за руль машины сел не самый трезвый Сатору Годжо. Гето наблюдает за тем, как дрожащие длинные пальцы неловко вставляют ключ зажигания в общий абсурд ситуации. Водит он хорошо, а вот соображает сейчас, явно не очень. Ладонь тянется к чужим /читай, как родным/ костяшкам пальцев, осторожно накрывая их теплом, которое нужно было тогда, но никак не сейчас. Сатору дергается, как от удара током. Машина не заводится, на сугуровы пальцы он пялится как на тентакли, что вот-вот поглотят его или разорвут на части. Ни первого ни второго не происходит, но взгляд все равно упирается в бледность и расплывшаяся по лицу маску. Та фарфором осыпается под ноги. — Может… поменяемся? — пробный шар, сектор приз на барабане, ставки сделаны. Аллегории заканчиваются, Сугуру вытаскивает ключ зажигания перекладывая их к себе в руки. — Годжо, пожа… — Ой, так уже «Годжо»? Так официально, — яд просачивается через неловкие попытки прикусить словами. — То есть мне теперь звать тебя «Гето»? Может звать и «дерьмом на палочке» вполне оправдано с его стороны, Сугуру и слова не скажет. Он проглатывает сбежавший кофе из негодования и мягко перебирает гальку слов: — Мы во что-нибудь врежемся, Сатору-у, — он пробует гласные, как делал это миллион раз до этого. — Или собьем кого-то. Просто поменяемся местами и поедем ко мне? Неон вспыхивает, будто выкрученная на максимум яркость, Годжо сглатывает и ведет острыми плечами под пиджаком. — Ладно, — и в этом тоне слышится привычное сугурово «хорошо, отлично, как угодно». Они так много цепляли фразы изо рта в рот раньше, что кажется могут говорить языками друг друга. — Поехали к тебе. Это действие будет иметь последствия и далеко не такие очаровательно невинные, как это бывает в отомэ играх при выборе неверного ответа для спутника и фаворита. // Мокрый асфальт, ненавязчивая музыка, нервно дергающаяся нога. Обрати внимание, заговори снова, не молчи. Авантюра с айсбергом тает льдом в пластиковом стакане. Напитки слов закончились, а Сугуру ощущает физический холод. Надо было уехать на такси. Послушать Рё. Надо извиниться. Чтобы не усугублять ситуацию еще больше. Расставить все точки над i. Свести все к бизнесу и не спрашивать у самого себя: а можно ли ему протянуть ладонь к снегу растрепанных волос Сатору. Имеет ли он право на это все. Надо вернуться в привычное русло, надо снова думать об акциях, ценных бумагах, договориться о встрече с инвесторами и подумать о том расширении, которое было упомянуто парой часов ранее. Надо изучить больше бумаг, погрузиться в работу, надо… — Сатору-у, — он на минном поле. Красные блики бьют в лицо. Стайка подростков перебегают улицу, на билборде рядом мерцает постер к новому сезону той раздражающей сопливой дорамы. — Мы можем поговорить? Без клоунады и попыток бегства? Цвета сменяются, красный оборачивается желтым, а тот мигрирует в зеленый. Хочется наивно привязать это к доброму знаку, а не к последовательности дорожной системы. Тяжелый вздох оседает на дне легких. — Сам себе это говоришь? — мрачное веселье, натянутые в болезненной улыбке уголки рта. Клоун, но в этот раз грустный. Бесконечные ноги закинуты на приборную панель, а кресло расположено почти горизонтально. Вот кто кажется королем ситуации. — Да, — по крайней мере, честно. Машина сворачивает в сторону загородной трассы все дальше унося от кричащих в лицо вывесок и шумной ночной жизни центра города. Созвездие совершенных сегодня ошибок переливается третьим звонком от Сукуны. Телефон вибрирует, брать его в руки никто не собирается. Никаких побегов соль очерченной границы, светлый круг посреди озера мрака. Знаешь, скребется кошками в горле, я повел себя, как мудак. Знаешь, мне следовало рассказать, что мои мозги превратились в депрессивно-избегающее рагу. Знаешь… Это не оправдание. Только молчаливое осознание, что повел себя Гето ужасно. Сатору ж как собака у магазина брошенная, сидел наверняка, ждал что Сугуру вернется, все объяснит, а получил радиомолчание с помехами на два года и по итогу, получи и распишись. Новая фирма в слиянии с твоей собственной и твой бывший, тире осколок в сердце, это комплектом. — Так… куда мы едем… детка? Детка. Как минимум больше, чем ничего. Как максимум больше, чем он вообще заслуживает. // — Останови машину. По всем законам жанра в разгорающейся разбор полетов, Сугуру обязан был утопить педаль газа в пол и мчать столько лошадиных сил, сколько могла воспроизвести эта машина, вместо этого он действительно сбавляет ход и послушно тормозит на обочине. Горящие синим пламенем нервы и тревога возведенная в апогей. Годжо имел право высказать, все что вышло после злосчастного «детка», приторная затравка для истинного ножа в сердце и вот Сугуру задыхается от боли, пока Годжо… Хлопает дверью собственной тачки, выскакивая на обочину и прижимаясь ладонями к горячему капоту. Фары слепят, в холодном отсвете Годжо выглядит почти как призрак. Может сам сейчас думает, начерта согласился и ввязался во все это, может просто неспешно привыкает к мысли, что не надо горько смотреть в экран заблокированного чата. Да. Сугуру наворотил дел на миллион и миллиарды лет вперед, так вот. Мотор глохнет, а он выскальзывает тенью из салона, вытряхивая на ходу сигареты из кармана пиджака. — Хочешь врезать мне? — самое простое, попытка сбросить пар. Синева усталости обжигает насмешкой. Если что-то внутри горит, значит не все потеряно. Было бы хуже если на приеме Годжо разыграл спектакль из «а мы знакомы?», но вместо этого судьба улыбается сегодня Сугуру Гето самой яркой из своих улыбок. Распишись и получи, возможный второй шанс, идиот. А может это просто иллюзия и сон, что оборвется в любую секунду. Сам позвал, сам отдал ключи, сам начал разговор. Сатору тащит за двоих и это как-то обидно. — Хочу потрясти твою тупую голову изнутри, — сигарета по цыгански качует меж пальцев. Туда обратно. Дым растворяется в ночи. Касания… разряды тока и электрическая гонка по венам. — Хочу ударить. Хочу поцеловать. Хочу… хочу тебя. И прогнать тоже хочу. Он не смотрит на него. Только выплевывает пулеметную очередь слов. Очередное прикосновение взрыв сверхновой, время тлеет до фильтра, а касания выносят мозг пулей навылет. Сигарета летит на влагу асфальта и тонет угольком в ночи, пока руки смыкаются на чужих /родных/ боках, вдавливая пальцы в границу ребер. Сатору неожиданно подросший и обросший каркасом из мышц, неожиданно горячий, неожиданно рядом. Искры, останки дыма губах, а язык слизывает из уголков рта печаль сожаления и осколки ссоры. Смотри не поранься. А то придется доставать с языка рассыпанные осколки самолюбия и горького опыта, умноженного на историю между двумя сердцами. — Я все еще злюсь, — оброненное жемчугом между ними. — Знаю, — проглоченное осознание вперемешку с принятием. Ладонь, что упирается в грудь и неразборчивое мычание. Но никто никого не отталкивает. Гето отсчитывает секунды, крохи, песчинки времени, когда сладкий сон оборвется и вышвырнет его в жестокую реальность, где придется признать, что он все похерил окончательно. Расставить точки над i? Трижды «ха». «Хочу…» Он Сугуру будто сожрать пытается в этом ответе на поцелуй. Всего, целиком. Без остатка. Пока ладони Гето путешествуют, вспоминая карту тела Сатору, лапают, изучают, гладят. Пьянит хуже шампанского на пустой желудок, хотя Сугуру не пьет уже больше года, на колесах для печальной головы это проблематично. Капот машины, нагретое тепло, летняя духота и стрекот кузнечиков и цикад. Мир вокруг живет своей жизнью, пока их вселенные сжимаются до единой точки на несчастном саторовом джиппе. Свет фар, тишина на трассе и голая луна, а под ладонями хотелось бы обнаженного Сатору. Привычно скулящего, как в горячих забытых фантазиях. Как в то утро, когда Гето решил, что пора уходить. Румянец, влага в уголках глаз. Чистый первородный грех. Поцелуй, звонкое чмоканье. Они сталкиваются губами, языком, носами и зубами. Руки ловят в плен острые колени, разводя их немного в сторону, позволяя себе уместиться между бесконечными ногами. Искры возбуждения, в штанах так тесно и Годжо под руками тает, как в старые добрые. Не было разлуки, не было бесконечной пропасти непонимания и недомолвок. Остались только они, будто одни во всей вселенной. Сатору такой… Такой. В нем хочется утонуть. Как в синем море, теплые волны, которого ласкают тело. Рваный выдох растекается медом по коже. Трепет мышц под пальцами, рубашка и пиджак такие себе преграда. Сатору по капоту буквально растекается. Жаркий, жадный, манящий. Он облизывает припухшие от поцелуев губы и довольно манит к себе пальцем. Он ловит в плен, скрещивая лодыжки на пояснице, оплетает длинными руками, пальцы теряются в волосах, а ночь нежно подталкивает в такие нужные объятья. Чиркни спичкой, здесь и сейчас, как все загорится. — Сугуру, — и как пробки выбивает, все меркнет, кроме этих ресниц и тела, что извивается под ним. — Гуру. Ближе. Еще ближе, пока они не срастутся костями. Укус под челюстью, внимание ослабевает и… То, насколько ловко позиция неожиданно меняется и вот уже поясница Гето вжимается в теплый капот, становится почти сюрпризом. Сатору сверху, упирается ладонями в грудь, насмешливо дразня и смотря этим хитрым взглядом из-под ресниц. И откуда только силы взялись? — Сато… — Закончим потом, — и соскальзывает с его бедер, как ни в чем не бывало. Годжо отряхивает несуществующие пылинки с одежды и растягивает рот в насмешливой улыбке, будто так и надо. — Думал мы будем трахаться на улице? На трассе? — в его тоне сквозит что-то наигранно ласковое. — Я не настолько дешево стою, чтобы развлекаться, как шлюшка за сотню. — Да, Сатору. Ты самая дорогая шлюшка на районе. По ноге ощутимо прилетает шлепок. — Во всем Токио, умник! Ладно. Отлично. Хорошо. Как угодно. Не идеально, но они на пути к старым добрым подъебам. Не хватает только фирменного… — Чувак, ты собираешься всю ночь тут лежать? — Годжо беспардонно тактильный обхватывает его лодыжку ладонью и тянет к себе. Как капризный ребенок волочет игрушку за собой в комнату. Да. Это определенно лучше, чем было парой часов ранее. // — И ты снял его?.. На год. Но если быть точнее, снял его Рё. Он говорил что-то про акклиматизацию девочек и что дом в частном секторе благоприятно скажется и на отъезжающей крыше Сугуру. Птички поющие по утрам, мягкая трава, прудик, наемные рабочие, которые ухаживают за садом, просто продолжай иногда работать из дома и когда крыша попробует снова отъехать, предупреждай. Два года подобный распорядок неплохо работал. Нанако и Мимико должны приехать вместе с няней, в конце недели. Сбор вещей у малышек затянулся, плюс, надо было подгадать к началу нового учебного года… голова кружится от дел, которые осталось завершить. Годжо включает везде в доме свет, по хозяйски осматривает территорию. На манер огромного белого кота, которого они пригрели в универские времена. Сатору притащил в дом меховую грязную тряпку, которая спустя время обросла эгом размером с человека и характером злобной не тактильной суки. Динамит — был назван так исключительно из-за тенденции «взрываться» недовольным «мяв» стоило кому-то из двуногих задеть его честь и достоинство. Что-что, а у этого кота подобного хватало с достатком. Интересно, как он там? — Думаю, детям тут понравится, — Сугуру потирает переносицу и проходит на кухню. Неразобранные коробки прошлой жизни. Подписаны на английском, посуда, кухонная утварь, он неделю не может нихрена разобрать пропадая в кабинете, то за столом переговоров. Хватило только в шкафу развесить все необходимое, да только… — А как же мистер Фламинго? Не помогает? — пробный шар. Попытка прощупать почву, понять что у них там с Сукуной. — Ему нужно устроить подростка в новую школу, разобраться с точкой в Нью-Йорке и закрыть то дело по разводу, — скандал в прошлом году вышел знатный. Детка Макима могла бы раздеть его не то что до трусов, до костей. Видимо, пощадила. Гето ослабляет узел галстука, расстегивает пару пуговиц рубашку в области груди. В холодильнике ящик стеклянных бутылочек с колой зеро и недоеденный салат с четверга. — Не густо, — Сатору присвистывает, выглядывая из-за плеча. — Это все что есть или где-то заныкан клад ввиде фунчозы и тех пакетов с карри? — Я могу дать тебе нож и отправить искать клад, — ладонь тянется к чужим /родным/ пальцам, но Сатору легко уходит от попытки прикосновения. Вода сквозь пальцы. То ли играется, то ли продолжает слегка сучится. — Или… На все это у него карт бланш. — Предпочту вооружиться ножом. Мужик, ну серьезно, — он картинно морщится и чешет нос. — Ты тут сколько? Две недели и не одной разобранной коробки. Гето Сугуру, которого я знаю, скорее палку в жопу себе засунет, чем так халатно отнесется к порядку в доме. И да. Он миллион раз прав. Смешок скатывается с губ мелким бисером. // Сатору орудует канцелярским ножом, который вытащил явно из карманов вселенной не иначе. Скользит по кухне, чирикает и болтает о фирме, Мегуми, грызне с Тоджи (и ему хватило наглости обивать пороги, нет, я откупился, но ты бы слышал как он меня называет. Барби! Я что похож на пластиковую блондинку?!). В пятой по счете коробке обнаруживается бинго из тех самых пакетов с законсервированным карри и фунчозой. В неприличных количествах, шутка про ужин чемпиона откладывается, хотя пошутить хочется с каждой секундой все сильнее и сильнее. У них когда-то была комната в общаге на двоих и одна плита, электрическая, маленькая, убогая, на которую без слез не взглянешь. Гето все еще помнит как они готовили на ней скудные завтраки и грели какие-то самые дешевые бургеры из Макдоналдса. Или это было KFC? Шутки, мысли, виток нового желания. Все сильнее и сильнее тянет… … прижать Сатору к столешнице. Только вместо этого они кружат вальс по тесному пространству между коробок. Два шага вперед, на четыре назад, вежливое пожелание найти соль. Или перец. Или хоть что-то. Рука почти касается узловатых пальцев, Годжо исчезает в моменте. И да, Сугуру отлично знает, что делается это намеренно. Дразниловка в лучших традициях, обычно за этим еще следует что-то неприлично смешное. Какие-то убогие трусы с Пикачу, например, в разгар предварительных ласк. — Будешь творить волшебство? — У меня настроение кулинарить, — длинные пальцы подбрасывают лопатку в воздух и та приземляется в одну из раскрытых коробок. — Ты разбираешься с лапшой, я грею карри на водяной бане. В прошлый раз такая схема закончилась коричневой жижей на потолке. Даже у идеального Годжо Сатору бывают осечки, но тогда… господи. Сугуру иной раз в кошмарных снах видит эту отвратительную кляксу из консервированных овощей и соуса, что растекаются морем там, где этого быть в принципе не должно. — Может наоборот? — Я могу управлять целой фирмой сидя на островах и попивая Porno star… — Virgin porno star, — пометка «девственная», скорее заменяет слово «безалкогольная». — Но если что, потолок в съемном доме будешь оттирать ты. Гримаса, которую состраивает это дитя малое в облике взрослого человека, только подливает масла в уже разгорающийся огонь. // Чайник неспешно закипает вместе с водой на бане. Круглые крупные пузырьки поднимаются со дна, а пар вьется прозрачной струйкой. Молчание настолько же прозрачное, Сатору все так же быстро загорается и так же быстро успокаивается, никакой злости, только мутный осадок на дне бокала. Прошлое растворяется, но никто не уберет недосказанности. Ментальная мастурбация по Фрейду продолжается. По крайней мере, в голове Гето. Он как никто другой знает что просто так ничего не налаживается и за одну ночь не пройти и половины. То что Сатору любезно остался и сейчас флиртует пританцовывая будто райская птичка, хороший знак и зеленый свет. Главное, не проебать второй шанс. Новый лист все равно будет хранить отпечаток прошлого, а еще… Кое-кто все еще ускользает. Неспешно и не так явно, но все еще дразняще, ни капли не пьяный, в голове застревает назойливая мысль, а точно ли в том бокале было шампанское или это все классный план и… /никаких глазок на мокром месте и красных щек, ни дать ни взять актер года, принесите, пожалуйста Оскар/ Небесная синева из-под ресниц с кокетливым прищуром. Он танцует на тонкой грани острия ножа, зная об этом слишком хорошо. Была ли это уловка? Даже если так. Какая уже разница? — У тебя челка торчит, убери, лопоухий, — давнее университетское подтрунивание. — Я разжалован из «чувака» в «лопоухие»? — Сугуру толкает его бедром. — Как-то не честно, не находишь? Сатору картинно округляет глаза, и со смехом отстраняется, выключая плиту: — Ну, до чувака надо дослужиться, — задумчиво катает гальку слов во рту он. Подсветка кухонного гарнитура лижет осколками мандаринового безобразия по бледным щекам. Слизать бы этот цвет. — Например, поцеловать меня? — Трудно это сделать, пока ты пляшешь танцы с бубном по всей кухне, — залить лапшу кипятком и засечь время, ничего сложного. У Гето в кармане аж целых пять минут. Чтобы изловить одного конкретного кота, прижать и хорошенько зацеловать. А дальше, можно будет вернуться к ужину. — Ой, правда? Я и не заметил, — столешница между ними, камень. Сугуру барабанит чечетку пальцами по широкой деревянной поверхности и вглядывается в чистое нахальство. Сатору может вести в этой игре. Это не значит, что Сугуру не попытается сместить акценты в нужную ему сторону. — Ты же в курсе, что у меня разряд по бегу с припятвиями? — от самого себя тоже, но сейчас не об этом. Перескачить чертову столешницу и догнать Сатору как нехер делать. Как он делал это в старые добрые, на каком-нибудь стадионе, пока не ноги не начинали ныть и требовать отдыха. Сатору хорош в беге на короткие дистанции и точно без препятствий. Голодный азарт разливается по телу. — Не помню такого, — шаг назад, он шустро зачесывает челку назад и кокетливо стреляет взглядом. — Пока ты только грозишься, лопоухий. Капля в море и финальная точка его горящих нервов. Сугуру просто делает рывок вперед, а дальше тело действует само по себе. // — А с каких это пор ты такой… резвый? — Ты многое упустил… и стал медленнее бегать, — пуговицы рассыпаются дождем под ладонями и скатываются по ступеням градом. — Я куплю новую. — Украду три твоих взамен, — мстительный укус за нижнюю губу, горячие ладони тянут его вслед за собой. Сатору под лаской карикатурно барахтается, утопает, вьется и поскуливает что-то в духе: это все еще нихрена не значит и я могу уйти в любой момент. Может, никто не спорит. Только последний рывок сил у него был там на трассе, когда он легко опрокинул Сугуру и соскользнул в ночную тьму. По лестнице вверх, прямо на небеса. Однажды, они вернулись в кампус колледжа пьяные в дымину, было четыре утра, а Годжо решил, что «Аве Мария», лучшее, что он может исполнить на свою голову. При этом разбудив половину студентов своим искренним чистым, как горный хрусталь, голосом. Выговор тогда был… вычислить кто такой горластый на все общежитие не то чтобы было сложно. Сейчас… Никаких песен и минимум преград, желание текущее и зудящее под кожей, река поет и зовет за собой. Сугуру сжимает ладони на клетке ребер тиская Годжо, как любимую игрушку из детства, пока тот не начинает задыхаться, судорожно хватаясь за перила. — Разложишь меня прямо на ступеньках?! — Я помню времена, когда и рабочий стол был для тебя лучше, чем кровать, — а еще кресло в кабинете и пространство под креслом, кое-чей умелый рот был хуже зова сирены. Гето подхватывает упругие бедра в ладони на последних ступеньках и позволяет Сатору буквально повиснуть на нем, словно коале. — Мне было до двадцати восьми и я не знал о болях в пояснице, — закатанные до соседней деревни глаза и тычок под ребра. — Оплатишь мне массажиста? — Скорее сам разомну грушевидную мышцу, — сжимая угодицы в руках, выдыхает в голую шею Сугуру. — Возьму тот вибрирующий массажер, прижму тебя к подушкам и буду долго и со вкусом водить им по твоей заднице. Невнятный чирикающий звук вибрирует в груди Годжо, он слепо шарит ладонями по плечам Гето рассыпаясь по кусочкам, так как делал это два года назад. Это то, что мелькало в его движениях на трассе. Тактильный голод, сносящий волной от и до, стирает все границы. Он знает где и как провести рукой чтобы у Сугуру не осталось ни одной здравой мысли в голове. Сугуру знает, как превратить Сатору в лужу, что растечется по пальцам сладким сиропом. Он знает такие точки его тела, от которых Сатору прекращает быть похожим на себя, только жмурится и мяучит самое не членопаздельное в жизни «пожалуйста». Шаг, другой… рука натыкается на дверь и все что остается… просто открыть ее и окончательно раствориться в новом листе их истории. // Койка пружинит под их весом, время растекается вечностью. Мир — сужается, снова. Только свет прикроватной тумбы, что за вместо прожектора выхватывает белизну кожи, напряженные мышцы пресса. Гето теряется. Где-то между наваждением воспоминаний, где тело Сатору высокое, длинное, неловкое и угловатое, и реальностью. Что подталкивает и кричит в ухо: смотри. Он и смотрит. На литой каркас, на древнегреческую скульптуру из любимых залов музеев. Он запоминает каждую мелочь, скидывая наконец лоскуты разорванной одежды в пропасть пола. Возня со штанами, выпирающая выпуклость в области паха, ладонь накрывает напряженный член, а Годжо взрывается очередной симфонией коротких вздохов. Осколки воспоминаний больно режут напоминая: он громче. Громче когда расслабится и отпустит себя наконец. Громче, когда доверится по-новой. — Ты там клад раскапываешь или смысл жизни ищешь? — закидывая длинную ногу на плечо, негромко мурлычет Сатору. Покрасневшие губы, блестящие белки глаз. — Слишком много пуговиц, раздумываю порвать тут все к чертям, — прижимаясь щекой к выступу тазовой кости, пробует младость слов Сугуру. — Ни одной целой вещи на мне решил не оставить?! Да ты одичал в своих штатах, — насмешка и крамольная мыслишка, а был у Сугуру там кто-то? Нет. Не был. Сатору это знает. В глубине души, но червь сомнения так отчетливо виден на его лице. — Без тебя, — ладони тянут штаны вниз, оголяя гладко выбритый лобок и… трусов на этом банкете явно не подразумевалось. — Ты весь официальный прием торчал без?.. — Там был ты, — простой ответ на сложный вопрос. — И я решил, что либо уйду оттуда победителем, украв твое сердце. Либо… У него не было «либо». Сатору явно был настроен уйти победителем. Украв его сердце или разбив окончательно, вопрос уже абсолютно иной. // Смазка пачкает пальцы, клубничный химозный аромат заполняет собою спальню, мешается с запахом возбуждения и одеколоном Годжо. Густые капли тянутся нитями до матраса. Сугуру выжидает, подлавливает момент, когда Сатору начинает откровенно плыть, подрагивающая внутреняя сторона бедер и судорожно сжимающаяся на пальцах розовая тугая дырочка ануса. Чуть извернуть ладонь, протолкнуть глубже и… стон звучит благословением и руки-крылья прячут пылающее лицо от любопытного взгляда. Куда так резво, милый? Гето довольно смеется, добавляя еще смазки, растягивает на трех пальцах, смотря как опухший ободок выпускает из своего плена с пошлым хлюпаньем. — Так давно не трогал себя тут? — Моя альтернатива тот прозрачный дилдо, — каша слов и согнутая в колене левая нога. — По размерам напоминал тебя. О. Как мило. Гето накрывает Сатору собою полностью. — Расскажешь, как справлялся? — Одним словом, — сверкая сапфирами из-под ресниц. — Хреново. И очень соскучился по тому, как именно ты растягиваешь меня и трахаешь. «Трахаешь». Как смачно это прозвучало. Сугуру тянет штаны вниз, сам едва ли раздетый, он распределяет лубрикант по всей длине, под внимательным взглядом. От лобка до головки и игриво водит по входу: — Я чист, — как будто когда-то было иначе. Он упирается в приятный манящий жар. Такой готовый. Только для него. — Не против, если без… — Еще одно слово и я сам оседлаю твои бедра и хорошенько обкатаю, — елозя по простыням, шипит Годжо, поддаваясь вперед и пропуская головку вовнутрь полностью. — Ну же, детка. Нам нужен нормальный примирительный секс. — Так я уже «детка»? — насмешка такая же приторная, как и аромат смазки в воздухе. Дьявол. И где он черт возьми не прав? Волосы нефтяным потоком спадают на плечи и растекаются морем по спине и плечам. /так знакомо. Он — неприлично одетый. Сатору-у — неприлично раздетый, во всех смыслах/ Сугуру со смачным шлепком погружается в готовое трепещущее нутро полностью, до пошлого шлепка кожи о кожу. Он замирает, запрокидывая голову и позволяет себе полностью утонуть в таком родном тепле. Ладони Сатору тянут его ближе, вынуждая лечь на него. Вот так. Сложиться в единое целое, до щемящего чувства тепла в груди. Вот теперь… Теперь точно все идет на лад.