love forever, love is free (let's turn forever, you and me)

В ночную смену ничего интересного не происходит. Это не должно было его так сильно волновать. Харли получил эту работу не в надежде на что-то интересное, или на то, что вообще что-то произойдет. Это он решил назло, как и большинство других своих решений. Два месяца назад он позвонил Тони и сообщил, что приезжает в Нью-Йорк учиться в колледже. Тони был, ну, Тони, в этом вопросе. Он отпустил ровно три ужасных шутки о жизни в общежитии, спросил Харли, какого чёрта тот едет в Колумбийский университет, а не в Массачусетский технологический, и предложил ему одну из пустующих комнат в пентхаусе в башне Старка. Всё было бы хорошо, всё было бы даже замечательно, если бы не его заключительная фраза. — Спасибо, что ты поступаешь в колледж. Наконец-то я могу взять тебя на работу. Что ж. Харли помогал восстановить железный костюм, когда ему было двенадцать, так что Тони не нужен было сборище нудных старых профессоров, чтобы убедиться, что Харли достаточно хорошо разбирается в законах движения Ньютона, чтобы быть принятым на работу. В отместку за эту вопиющую недооценку его компетентности Харли сменил специальность на английский язык, устроил истерику, посчитав, что тонкости трансцендентальной литературы слишком сложны и многогранны, чтобы в полной мере оценить их при ярком свете дня, и подал заявку на работу с шести вечера до двух ночи в «Crêpes and Waffles». Конечно, это была немного преувеличенная реакция, но, по крайней мере, это вполне в его духе. Харли — неофициальный король преувеличенных реакций. Честно говоря, место неплохое. С расписным навесом и маленькими круглыми столиками, уставленными цветочными вазами, это, наверное, то, что в маминых дневных телепередачах назвали бы «деревенским». Его начальница — тиран, но у неё есть полка от пола до потолка, отведённая под ассортимент всевозможных посыпок и соусов. Это неплохое место, правда. Его единственная проблема так это то, что работа в вафельной в ночную смену — самая скучная работа из всех существующих. Клиентов здесь вообще не бывает, так еще и Харли плох в выпечке. Он закончил переделку системы безопасности в первую же неделю, так что теперь единственное, чем он может себя занять, — это отупляющая коллекция столетней литературы. Но у него есть план, и он будет ему следовать. Он победит. (Как? Он пока не совсем уверен, но всё закончится тем, что он скажет раскаявшемуся Тони: «Я же говорил».) Итак, каждую ночь, после восьми часов приготовления вафель, скучного чтения книг и разглядывания пола в клетку в состоянии изнурительной скуки, потому что кто вообще заходит в вафельную посреди ночи, он возвращается в башню. Он хлопает всеми дверями как можно громче (если только Пеппер не спит, он не желает смерти) и распевает «Never Gonna Give You Up» во все лёгкие. Иногда он меняет сахар на соль или кладёт кетчуп в ботинки Тони. В какой-то момент он программирует Дубину так, чтобы тот стрелял блёстками в сторону Тони каждый раз, когда тот играет песню Black Sabbath, хотя ему пришлось довольно быстро прекратить это, опасаясь окончательно похоронить лабораторию и Тони вместе с ней. Примерно через две недели ему пришла в голову мысль, что он, вероятно, мог бы делать все это, получая при этом степень бакалавра в машиностроении и не нарушая при этом свой режим сна. (Ему также приходит в голову мысль, что это, возможно, не лучший способ доказать, что он является ответственным кандидатом на работу, но он быстро отбрасывает эту мысль. Тони отчаянно нуждается в том, чтобы кто-то поставил его на место, и если этим кем-то будет не Харли, то кто же тогда?) На дворе уже середина октября, где-то около часа ночи, когда он осознает, что работа вафельником могла быть небольшим стратегическим просчетом. Только он начал биться головой о стойку (больно, кстати), как над дверью зазвенел колокольчик. Первая мысль (всегда одна и та же, когда кто-то заходит так поздно) — что уже слишком близко к полуночи, чтобы кто-то покупал еду на завтрак. Вторая мысль, когда он поднял взгляд: — Чёрт, уже Хэллоуин? Парень в костюме моргает, и костюм моргает вместе с ним. Должно быть, он немало заплатил за такую ​​хорошую пародию. — Что?.. Сегодня семнадцатое, почему бы… — парень (судя по голосу, скорее всего, ребенок) смотрит на себя, а затем, осознав, возражает, — нет, нет, я-я Человек-паук. Харли окидывает его взглядом и протягивает: — Да, я вижу. Человек-паук (Паучок) делает несколько шагов к стойке. Неловко. Всё так неловко. Разве в этом мальчишке есть хоть что-то, что не было бы неловким? Он делает непонятный жест в сторону Харли, сглатывает (и это было слышно, несмотря на костюм) и спрашивает: — Ты в порядке? Нет сотрясения мозга или типа того? — Что? Нет! — Просто ты сильно ударился головой о стойку, когда я вошёл, и теперь ты издаёшь страдальческие звуки. Свет слишком яркий для человека с такой травмой. Можно я посмотрю на твои зрачки? Судя по всему, Человек-паук говорит исключительно заиканиями и короткими предложениями. — Боже, нет. Просто… нет, — Харли мужественно борется с желанием ущипнуть себя за переносицу, — Ты что-то хотел, или ты пришёл сюда поинтересоваться моим самочувствием? — Э-э… ​​я… — его взгляд метнулся к меню, где-то за головой Харли, — Можно мне, пожалуйста, три… э-э… вафли с нутеллой? Харли, благодарный за возможность сбежать, выливает тесто в формы. В странный момент благосклонности некоего высшего существа ему удаётся пролить на столешницу всего лишь около трёх с половиной капель. Это его победа, лучший результат. Это заслуживает большего, чем просто большие пальцы вверх, это заслуживает полноценного победного танца, может быть, даже трёхактного балета… — Слушай, я знаю, ты сказал, что с тобой всё в порядке… — Харли ни разу не помнит, чтобы говорил, что с ним всё в порядке, — но ты уверен, что у тебя всё хорошо? Харли чуть не врезается в столешницу (пируэты сложные), разворачивается и жалеет, что не разбил голову о мрамор. Час ночи — не самое подходящее время, чтобы разбираться с супергероем в красном, сидящим (или свисающим?) на потолке кухни, где он работает. — Какого хуя. Это не вопрос, Харли уже не имеет права задавать вопросы. Человек-паук этого не замечает. — Ну, было скучно, — если Харли закатит глаза еще сильнее, они рискуют выскочить из его глаз и, забрызгав кровью, покатиться по черно-белой плитке, — поэтому я вернулся сюда, но потом ты типа начал дергаться, и я хотел убедиться… Харли довольно выразительно захлопывает вафельницу. Человек-паук подпрыгивает. (Серьёзно, почему этот ребёнок не подготовлен к громким звукам? Это не сулит ничего хорошего Квинсу в случае очередного вторжения инопланетян.) — Хорошо, давай так. Я не буду упоминать, что ты нарушаешь несколько санитарных норм Нью-Йорка, и ты перестанешь зацикливаться на моей гипотетической черепно-мозговой травме. Ладно? Ответный кивок Человека-паука мог бы составить конкуренцию фигуркам-качалкам. Они сидят в одной из самых гнетущих тишин, которые Харли когда-либо испытывал, на протяжении пяти с лишним мгновений, прежде чем Харли сдается. — А что ты вообще делаешь в центре города? — Что? — Я думал, что вся эта история с «Дружелюбным соседом-пауком» (Харли определенно не использует кавычки) больше к Форест-Хиллз? — Была… ситуация, — он неопределенно жестикулирует, — Погоди, а откуда ты знаешь, где я живу? Харли просто пропускает этот вопрос. — И в смысле «больше к Форест-Хиллз»? Человек-Паук, ну, падает с потолка и плюхается на ближайшую стойку. И всё это очень изящно. Харли не знает, то ли он завидует, то ли впечатлён, то ли просто ошеломлён. — Была целая стычка, — он снова размахивает руками, — а потом была целая погоня на мотоциклах, только эта погоня проходила в канализации. Вы видели там крыс? Боже мой, это самые страшные твари, которых я когда-либо видел. Они прогрызали мою паутину, мне, наверное, будут сниться кошмары. А потом я их поймал — преступников, не крыс — и вот я здесь. Харли открывает вафельницу, выкладывает вафли на тарелку и добавляет сверху немного слишком большого количества Нутеллы и сахарной пудры. Пацан этого заслуживает. Никто не должен сталкиваться с крысами Нью-Йорка, независимо от того, есть у него суперспособности или нет. Харли хватает вилку, нож и великолепную голубую салфетку с рисунком вафель-курочек (салфетки в «Crêpes and Waffles» ему, кстати, очень нравятся), и проталкивается обратно через распашные двери, а Человек-паук следует за ним по пятам. Он ставит тарелку у кассы и быстро нажимает несколько клавиш подряд. — С тебя 7,85 долларов, пожалуйста. Человек-паук замирает на мгновение, а затем начинает — словно он какой-то мим, а не супергерой — комично похлопывать себя по обтянутым спандексом бедрам в поисках кошелька. Харли прочищает горло. Супергерой смущенно поднимает взгляд и выпаливает: — Т-ты, э-э, можешь отдать их мне бесплатно, э-э, ну, знаешь, в обмен на спасение города от преступников на мотоциклах? — Мне очень жаль, я бы хотел, — он действительно сожалеет, крысы ужасны, — но моя начальница, наверное, сварит меня заживо, — действительно так и сделает, мадам Будино любит проверять камеры видеонаблюдения раз в две недели, чтобы убедиться, что Харли не затеял никаких «странных дел». А учитывая её привычку угрожать ему физической расправой всем, что есть на кухне, он действительно жалеет, что решил починить систему безопасности магазина. Харли переводит взгляд с Человека-паука на вафли и снова на Человека-паука. Рука тянется к кошельку, прежде чем разум окончательно принимает решение, готовый… — Нет! — Человек-паук так громко вскрикивает, что Харли чуть не подпрыгивает от страха, — Просто… только не плати за меня, пожалуйста, — Он шаркает обтянутыми спандексом ногами (серьёзно, Харли должен Тони, как работают ботинки в этом костюме) по плитке в клетку, — Можно мне… можно я завтра вернусь, и тогда я тебе заплачу? Тогда твой босс тебя не убьёт, верно? Харли пожимает плечами. Человек-паук буквально вздыхает с облегчением. — О, хорошо, круто-круто! — Харли поднимает бровь, а парень пожимает плечами: — Быть причиной неудобств мирного населения, вероятно, противоречит какому-то кодексу супергероя, и я не хочу, чтобы меня уволили. — Я не знал, что «супергерой» — это работа, на которую тебя могут нанять. Насколько он может судить, Тони в один прекрасный день проснулся и решил сделать себя в костюме мировой проблемой (хотя, справедливости ради, он уже делал это до того, как создал костюм). Человек-паук машет руками, почти не сдерживая эмоций: — Ну ты понял. Затем он пытается съесть одну из вафель через маску. Он осознаёт это как раз перед тем, как размазать нутеллу по ткани. Счёт за химчистку костюма, должно быть, сумасшедший. Мальчик издаёт несколько звуков, которые могут быть, а могут и не быть, обрывками слов, и размахивает рукой (той, которая не держит тарелку с вафлями, слава богу). Харли готов поспорить на свой паяльник — тот самый, который он не даёт Тони, — что он краснеет под костюмом. Спустя несколько мгновений Человек-паук, кажется, достаточно приходит в себя, чтобы сформулировать предложение. С приглушенным «Эм, спасибо, счастливого Хэллоуина!» он поворачивается и выбегает за дверь, колокольчик звенит за его спиной, когда он исчезает вместе со всем костюмом, вафлями и всем остальным в воздухе начала октября. Харли смотрит на стойку, изучая остатки былого взаимодействия. Разнообразные столовые приборы, кошелёк Харли и одна невероятно красивая салфетка. Тарелки нет. Его первая мысль — ему действительно следует уволиться с этой работы. Второй вопрос: — Как, черт возьми, я заменю эту тарелку?