Наверстать

Сегодня Гоммаж. Сегодня Художница встанет, чтобы стереть с небес осточертевшее 35 и начертать поверх 34. Сегодня все, кто пережил свой 34 день рождения, будут вытерты из жизни, словно плохой набросок. Слово-то какое выбрали, а? Гоммаж. "Стирать ластиком". Будто вокруг мало странностей, так им ещё метафоры подавай. Вот что происходит, когда за названия берутся люди искусства, а не науки. Виктор не любил это слово. Вообще всю эту метафорическую заварушку не любил. Враг, а не Художница, истребление, а не Гоммаж. Но больше всего он не любил врать. Потому что по документам в этом году ему стукнуло 34, а на самом деле... Он запретил Джейсу разговаривать о своём Гоммаже ещё в прошлом году. Даже заикаться, даже думать. Он не вынес бы незаслуженной жалости от человека, который был ему так дорог. — Ты идёшь? — хрипло спросил Джейс. — Куда? — одного взгляда на серое лицо хватило, чтобы вспомнить, но вопрос выскользнул раньше. — В гавань... — Нет. Хочу успеть сделать пару записей. На будущее, — "на твоё будущее, Джейс. Официально у меня будущего нет". Поступая в Академию, Виктор приписал себе три года. Странное решение в мире, где все мечтали сбить пару-тройку лет, чтобы пожить подольше и оттянуть Гоммаж. Но Академия тогда ещё не отказалась от дурацкого условия: только совершеннолетние. Пройдёт год, они передумают, но Виктор уже закончит первый курс и пойдёт сдавать экстерном второй и третий. А выпустившись, встретит Джейса, застрявшего в шаге от прорыва в исследовании люмины. Вдвоём они продвинулись, и в их результаты вцепился Гюстав с его желанием превращать всё в оружие против Художницы. Они в один голос отказались от его пути и стали исследовать мирное применение, а Виктор понял, что постепенно, по чуть-чуть, начал влюбляться. Сегодня должна была уходить Мэл. У Джейса был с ней роман, но Виктор так и не понял, на какой он стадии. Джейс то сутками торчал у своей партнёрши, то неделями о ней не вспоминал, то не затыкался о ней часами, то хмурился на каждое упоминание. Но сегодня её Гоммаж, и сегодня Джейс пойдёт в гавань, чтобы её проводить. Время есть. Он так и не смог рассказать Джейсу ни о чувствах, ни даже о собственном возрасте. У него был план. Как только все уйдут в гавань, он оставит в лаборатории кучу лепестков — уже припас ящик — и записку. А ночью на шлюпке попытается доплыть до родного острова, где остался заброшенный город. На пару лет запасов там хватит, а больше и не надо. Всё равно Джейс собирается в Экспедицию, кому Виктор тут нужен без него? Да и что он без Джейса? Только зря потратит ресурсы. Снаружи ударил колокол церкви. Пора. Записка, прижатая тяжёлой шестерёнкой, осталась на половине Джейса. Виктор перевернул ящик с лепестками у своего стола, осмотрел костыль — уходящие в Гоммаж пропадают вместе с одеждой, поверят ли, что костыль тоже рассыпался? Ладно, неважно. Сумка стояла под столом с самого утра, так что он нацепил её на плечо, оглядел лабораторию на прощание и толкнул дверь. У двери на полу сидел Джейс. Лицо, рукава, ворот рубашки — всё мокрое от слёз. Губы искусаны до крови — почему сдерживался? Не хотел, чтобы Виктор слышал рыдания? — Вик, — выдохнул Джейс и, перекатившись на колени, обхватил за талию, — я так хотел тебе сказать. Признаться. Не смог. Прости меня! Виктор не мог выдавить из себя даже звука. Putain! Джейс всхлипнул и содрогнулся всем телом. — Я знал, что ты будешь мне мерещиться, — он выплёвывал слова вперемешку с горькими всхлипами. — Мама ходила за мной пару лет, когда прошёл её Гоммаж. Я разговаривал с ней вечерами — Кейт думала, я схожу с ума. А я и сошёл. Я знал, что ты тоже придёшь, но это всё равно больно... Осторожно, боясь... да всего боясь, Виктор провёл ладонью по волосам Джейса. Тот фыркнул сквозь слёзы и наконец поднялся на ноги. Заглянул поверх плеча в лабораторию и скривил задрожавшие губы — увидел лепестки. — Я идиот, — слова звучали с такой болью, что у Виктора самого защипало в глазах. Крупные руки с шершавыми мозолями скользнули по щекам. — Я должен был сказать тебе. Ты не должен был уходить один. Прости меня. Я любил тебя с самого первого дня и до самого последнего. С трудом проговорив это, Джейс наклонился. Его солёные губы коснулись, сначала осторожно, потом смелее, накрыли губы целиком. Его словно не трогало то, что на поцелуй Виктор не отвечал, будто он на это и не надеялся. В груди заполыхало, слёзы закипели в глазах, в горле собрался обжигающий ком. — Нет! — рявкнул Виктор, изо всех сил пихая Джейса костылём прямо под рёбра. Не ожидавший удара, тот согнулся и сделал два шага назад. Сипло выдохнув, поднял голову. В глазах было столько ужаса, что Виктор отступил в лабораторию. — Ты, — просипел Джейс, — ты жив? Виктор не отвечал, боясь ещё раз раскрыть рот. Или его вырвет, или он разрыдается сам, или ещё чего. Медленно, без резких движений, он кивнул. — Как? Вдох, второй, третий, четвёртый. Унять тошноту, объяснить, что у него ещё два года, как и у Джейса. Ну. Давай. Раскрывай рот! Merde! — Да неважно! — вдруг выплюнул Джейс и вновь обхватил его лицо руками. — Мы должны рассказать! — Джейс, нет! — но его уже не слушали. Если Талис втемяшит себе что-то в голову, его остановит только Гоммаж. Схватив Виктора за руку, Джейс побежал наружу, гогоча во всё горло. Он мчался по улице, тащил на буксире Виктора и орал направо и налево: "Он пережил Гоммаж! Виктор пережил Гоммаж!" Ни заткнуть, ни затормозить его не получалось, Виктор даже упирался костылём в брусчатку — кажется, парочку булыжников выбил, — но Джейс этого не замечал. Не слышал он и криков — но тут потому, что горло у Виктора перехватило, голоса не хватало, чтобы даже хрипеть. Домчавшись до здания Совета, Джейс прорвался в кабинет председателя, наплевав на всех, кто пытался его остановить, почти выбив дверь плечом. — Он пережил Гоммаж! — выкрикнул он и вытолкнул наконец Виктора перед собой. Эмма, третий день как председатель городского совета, медленно поднялась со стула. — Это правда? — Да! — Нет! — и надо было врать этому imbécile? Эмма сдвинула брови. — Определитесь, господа. — Вик, тебе же тридцать четыре, — голос Джейс звучал умоляюще. — Госпожа председатель, у вас есть доступ к бумагам, проверьте, ему тридцать четыре, и он жив! Девушка подняла ладонь, жестом прося Джейса замолчать. Её тёмные глаза требовали, чтобы Виктор наконец раскрыл рот. — По документам мне тридцать четыре. По документам. Я, — Виктор зажмурился. Два часа назад этого не знал никто, а теперь он рассказывает свой секрет главе города и человеку, которого любит больше всего на свете, — подделал их. Шестнадцать лет назад. Чтобы поступить в Академию. Прибавил себе три года. — Но в Академию принимают несовершеннолетних, — Эмма скрестила руки на груди. — Не тогда. Только год спустя отменили это требование. Я уже закончил первый курс, смысла раскрываться не видел. За спиной Джейс с тихим "Как?" упал на стул. Девушка покачала головой. — Так значит, вам не тридцать четыре, а... — Тридцать один, — закончил Виктор. Дверь за спиной стукнула. — Это правда? — Виктору всегда нравился этот мягкий голос. Сам Гюстав вызывал противоречивые ощущения, голос же — никогда. Но сейчас воодушевление портило всё очарование. — Что? Гюстав помедлил, не отрывая взгляда от Виктора. — Так вот о ком гудит город. Вик, ты пережил Гоммаж? — Нет, — вздохнула Эмма и махнула рукой в сторону Виктора. — У нас trompeur, который химичил с бумагами, чтобы попасть в Академию. Гюстав наклонил голову и заглянул снизу вверх в глаза. Всегда так делал. Всегда раздражало. — Серьёзно? Ты же учился старше нас, тебе же... То есть, я рад, что ты жив, но ты не... Так тебе... — Мы ровесники, Гюстав! — сердито рыкнул Виктор. — Все трое, — он кивнул в сторону Джейса. — Я подделал документы, чтобы поступить раньше. Кто же знал, что через год отменят это дурацкое правило, и вы, болваны, сможете поступить в шестнадцать! Их прервал шум из-за окна. — "Город гудит", говоришь? — хмыкнула Эмма, подойдя к окну. Там собиралась толпа. Люди, только что потерявшие друзей, родных, любимых, собирались у городского совета в надежде на чудо, которое им пообещал сумасшедший учёный, бежавший по улице с коллегой в руках. Виктор поднял взгляд на Джейса, и постепенно Гюстав с Эммой сделали то же самое. Джейс в немом изумлении смотрел на них. Кажется, говорить он всё ещё не мог. Гюстав и Эмма переглянулись. Виктор не замечал раньше, насколько они похожи. Хотя следовало, брат и сестра всё-таки. — Ладно, — вздохнул Виктор. — Я сейчас выйду к ним и скажу, что их запутали. Обманули. Произошла ошибка. — И сколько народу после твоего заявления пойдёт вешаться? — дёрнула бровью Эмма. Гюстав поджал губы: ему явно не нравилась формулировка, но с содержанием он был согласен. — Джейс сейчас столько надежды городу выдал, сколько не было… да никогда на моей памяти. Может, в первые парочку Экспедиций. Посмотри, — толпа за окном прибывала. Кажется, сюда уже сошёлся весь Люмьер, хотя и получаса не прошло. — И что вы предлагаете? — Оставить всё как есть. Сделаем тебя... допустим, Вестником Освобождения, пусть люди верят хоть во что-то, — Эмма скрестила руки на груди. — С ума сошли? Верить в меня? — Не в тебя — в идею, что можно пережить Гоммаж. — Но через два года я его уже не переживу. — А может, через два года и не будет никакого Гоммажа? — Гюстав почему-то был неисправимым оптимистом. Неизлечимым. Даже после того как потерял руку в одном из своих экспериментов, не остановился и добил-таки свой преобразователь. Хоть в чём-то он был истинным учёным — в экспериментаторском упрямстве. — Ты всё надеешься, что какая-нибудь из Экспедиций добьётся своего? — здесь брат с сестрой никогда не соглашались. Эмма давно воспринимала Экспедиции как дань традиции, а для участников — способ красиво сдохнуть, не дожидаясь Гоммажа. Гюстав же верил. Пять лет как сам снаряжал этих самоубийц, и всё равно верил. Их спор был настолько давним, что сейчас на подначку сестры он даже не ответил. — Если нынешняя Экспедиция обернётся ничем, значит, возьмём тебя в следующую. Будет даже красиво: Вестник Освобождения отправляется в Экспедицию 33. Ещё и возраст Христа — все знаки на нашей стороне. — Может, тогда отменить Тридцать Четвёртую? Чтобы не тратить людей и ресурсы зря? — Ты так каждый раз говоришь, — буркнул Гюстав сестре и вдруг повернулся к Джейсу. — Ты же собирался в этом году плыть, правда? — Я никуда не поеду, — Джейс наконец очнулся и тут же скрестил руки на груди. Виктор даже догадался почему. — Я передумал. Записываюсь в следующую. Эмма кивнула. — Что ж, господа. Мне нужно утихомирить город, пока они не разнесли Совет. Скажу, что Виктора забрали на опыты. Три инженера остались одни. — Значит, через год мы поедем вместе, — довольно улыбнулся Гюстав. — Предлагаю и работать вместе этот год. Раз уж... Джейс и Виктор переглянулись. Разумеется, они учёные, а не солдаты, и никаких исследований ради оружия, но... Раз уж им этим оружием и сражаться. — Ладно, — кивнул Виктор. — Но в твоей лаборатории, там места больше. И оборудование мощнее. — Повезло быть братом советника, — улыбнулся Гюстав и поднял руки. — Всё к вашим услугам, господа. Он тоже вышел, и Джейс, тяжело вздохнув, вдруг поднялся на ноги. — Я… я помогу тебе перевезти вещи к Гюставу. В лабораторию. “Тебе”. Виктор стиснул рукоять трости. — Джейс, я… Мне безумно… — Если ты скажешь, что тебе жаль, я могу не сдержаться и врезать. — Мне стыдно, Джейс, — Виктор опустил глаза. Не намного лучше. — Я не имел никакого права тебе врать. И оправданий у меня нет. Так что если хочешь — врежь, я заслужил. Джейс с шипением втянул воздух. Его шаги быстро приблизились — и пронеслись мимо. — Merde! — он с рёвом шарахнул кулаком по стене и тут же отскочил. “Я любил тебя с самого первого дня и до самого последнего”. И Виктор был настолько слеп, что не заметил. Ещё крик, ещё удар. Не заметил, как по нему сходят с ума. И не дал понять, не показал, что точно так же влюблён. После третьего Виктор поднял глаза. “Спасибо, что не по моей голове, конечно, но она заслужила. А твои руки — нет”. Четвёртый. На стене появились кровавые брызги. У Виктора заныли костяшки, защемило в груди. Пятый. Виктор взялся за костыль поудобнее и похромал к нему. С шестым Джейс осел на пол, баюкая костяшки. Едва Виктор приблизился, он поднял голову. — Объясни хотя бы. Почему? Только не ври. Если я тебе настолько осточертел, что ты Гоммажем решил прикрыться, лишь бы уйти, мне нужно услышать это прямо сейчас. Потому что я не понимаю. Почему? Я ведь в Экспедицию записался только потому, что тебя… что ты… Виктор опёрся на его плечо, чтобы опуститься рядом. Джейс даже не дёрнулся. — Потому что я идиот, — рядом со свистом вдохнули, но он поднял ладонь. Рано. — Потому что я думал, что у вас с Мэл всё глубоко и серьёзно, что ты любишь её. Не меня. — Мы расстались почти год назад. Окончательно, — прохрипел Джейс. Виктор поджал губы — как много вещей он умудрился пропустить. Слепая влюблённость, не дававшая разглядеть взаимность… Он не просто не спрашивал Джейса, он не давал и ему рассказывать. Даже жаль, что Гоммаж не унёс одного хромого и беспросветно тупого учёного. — Я не знал. Не понял. Видеть не хотел, как ты по ней страдаешь. Думал, что даже мёртвая она отберёт тебя у меня, что даже после её смерти ты меня не заметишь. Что, когда я расскажу тебе, что останусь ещё на пару лет, ты улыбнёшься и скажешь: “Как жаль, что с Мэл так не выйдет”. И это меня уничтожит похуже Гоммажа. Так что и пытаться не стал. — Идиот, — прошумело рядом. — Я так с самого начала и сказал. Джейс, я трус и болван, я прощения не заслуживаю, так что и не прошу. Только… — Что ещё? — Джейс потёр ладонью грудь. Примерно то место, куда Виктор ткнул его костылём меньше часа назад. — Сегодня. Когда ты целовал память обо мне. Я тебя оттолкнул не… не потому, что… Оттолкнул, потому что ты целовал не меня. Джейс вздохнул несколько раз. Взъерошил волосы, забыв о разбитых костяшках, но тут же зашипел от боли. — Вик, — шепнул он виновато. — Я запутался. Так ты хочешь или не хочешь..? Вместо ответа Виктор ткнулся лбом ему в плечо. Помолчал. И всё-таки выдохнул: — Хочу. У нас всего год до Экспедиции, я хочу наверстать всё, что тебе задолжал.