Diversion

      1943 год. Левый берег Днепра.       — Жив? — односложное слово прозвучало как приговор, вырвавшись из мгновенно пересохшего горла.       Субботин мрачно кивнул, отводя глаза к потрёпанной карте на столе. В землянке пахло махоркой, жжеными спичками и несбывшимися надеждами.       —Жив, Радионова. Наши докладывают, что он жив. Даже не ранен. Его снова видели на плотине.       — Но это не может быть промах! Я точно попала, клянусь, Виктор Васильевич!       — Да что мне твои клятвы, Радионова, — отмахнулся от неё капитан и взъерошил и без того растрёпанные волосы. — Знаю я, что ты не промахиваешься, знаю! Да только по факту что мы имеем? Значит, всё-таки не убила. Рикошет там или ещё что случилось, а итог у нас один: фон Эпп продолжает работу.       Катя молчала. На языке защипал вкус железа — вкус собственной ярости и стыда. Она, один из лучших снайперов фронта, снайпер, чьи пули не знали пощады, промахнулась. Нет. Не промахнулась. Её обманула слепая, тупая случайность. И теперь этот инженер смерти продолжал своё чёрное дело: готовил к подрыву плотину ДнепроГЭСа. Каждая минута его жизни стоила десятков, сотен жизней невинных людей: мирных жителей, живущих ниже по течению, группы разведчиков, полезущей на плотину, чтобы предотвратить трагедию, других солдат, случайно попавших под властную лапу стихии.       Мысль созрела мгновенно, отчаянно и безумно. Новую снайперскую точку искать было некогда. Немцы уже прочесали сектор, её прежнюю позицию занял усиленный наряд. Винтовка отныне была бесполезна. Но оставался ещё один вариант. Не самый лёгкий и не очень приятный, но если сработает…       — Поняла, товарищ капитан, — её голос прозвучал достаточно твёрдо и невинно, чтобы заподозрить её в чем-то было невозможно. — Разрешите идти.       Субботин смерил её тяжёлым взглядом, точно всё-таки ожидал подвоха.        — Иди, отдыхай. Будем думать, что теперь делать. Его кабинет теперь уж точно превратили в крепость.       Катя лишь кивнула, выскользнув из штаба. Отдых был не для неё. Для неё теперь был только один путь — вперёд. К его кабинету.

***

      Сумерки сгущались, окрашивая разрушенный город в сизые, печальные тона. Генерал фон Эпп откровенно нервничал. Утренний инцидент выбил его из колеи. Он был солдатом, но привык к войне инженера — к чертежам, расчётам, взрывам по расписанию. Личная, грубая попытка убийства была другим, животным уровнем опасности.       Окно кабинета теперь было завешено плотной тканью, но щель для воздуха он оставил. Сидеть в полной темноте было невыносимо. Адъютантов он отослал, сославшись на усталость. На самом деле ему нужно было побыть одному, чтобы дрожащие руки не видели подчинённые.       Он подошёл к стене рядом с окном, прислонился к прохладной штукатурке и закурил. Табак горчил. В голове путались схемы минирования и белое, искажённое гримасой ужаса лицо лейтенанта, вбежавшего в кабинет в момент выстрела.       Сверху, прямо над оконным проёмом, послышался отчётливый шорох. Фон Эпп вздрогнул, замер. Крылья? Голубь, наверное. Проклятые птицы вьют гнёзда в развалинах. Он потянулся было к пистолету у пояса, но нервно усмехнулся и отмахнулся — паранойя.       Шорох повторился. Более чёткий, уже не похожий на птичий. Металлический скрежет? Должно быть, крышу не поделили и теперь скребут цепкими лапками, пытаясь занять местечко поудобнее. А может, просто кусок кровли сползает. Генерал, движимый внезапным любопытством, отодвинул край занавески и с интересом перегнулся через подоконник, чтобы посмотреть наверх.       И в этот миг на него обрушилась тень.       Это было стремительно и невероятно. Он не успел даже вскрикнуть. Что-то небольшое, но невероятно сильное влетело в него с размаху, сбив с ног. Он рухнул на пол, ударившись затыком, и прежде чем в глазах перестало плыть, почувствовал острое, холодное лезвие у своего горла. На его груди сидела женщина.       В сфокусировавшейся картинке проявилось лицо. Молодое, с очерченными скулами и бледной чистой кожей. Светло-русые пряди выбились из простой косы. И глаза… Он никогда не видел таких глаз. Зеленовато-стальные, бездонные, полные такой чистой, незамутнённой ненависти, что ему стало физически холодно. Это была не просто ярость вражеского народа. Это было нечто первобытное.       — Не двигаться, — её голос был низким, тихим свистом, почти нечеловеческим. Нож прижался к коже так, что он почувствовал проступившую каплю крови.       Фон Эпп замер. Его разум, привыкший к логике и расчёту, отказывался воспринимать происходящее. Женщина? В его кабинете? Она спустилась по стене? Это безумие!       — Вы… — он попытался говорить, но лезвие впилось сильнее.       — Молчать!       Он послушно заткнулся. Глаза бегали по её лицу, фиксируя детали. Такая юная. И такая уставшая. Но переполненная абсолютной, пугающей решимость. И тогда его мозг, перескочив через шок, выдал единственно возможный ответ.       — Снайпер, — прохрипел он. — Это были вы. Утром.       В её глазах мелькнуло что-то вроде досады, что он сообразил так быстро, но ненависть не отступила. Она лишь кивнула, почти не заметно.       Страх начал отступать, уступая место въедливому, дотошному интересу. Он, инженер, мог оценить степень риска, сложность и отчаянную смелость этой атаки. Взобраться на разрушенное здание, спуститься по отвесной стене, проникнуть в самое сердце охраняемого объекта… Это был шедевр диверсионного искусства. Безумный и гениальный.       — Вы же знаете, что это самоубийство? — выдохнул он, игнорируя неприятный холодок лезвия на горле. — Даже если убьёте меня, вас разорвут на куски, не успеете сделать и шага.       — Это приказ, — отрезала она, и её глаза на мгновение метнулись к дверям, прислушиваясь к шагам патруля за ними.       — Приказ? — он усмехнулся, и это было ошибкой. Лезвие впилось больнее. — Девушка, с таким мастерством… это точно не выверенный до миллиметра приказ. Это блестящая, но безумная самодеятельность. Угадал?       Он видел, как сжались её тонкие, обветренные губы. Видел борьбу в её взгляде. Ярость, долг, усталость. И невероятную, испепеляющую силу воли. Эта хрупкая девушка была храбрее любого его офицера.       — Вы хотите остановить меня. Остановить подрыв, — сказал он тише, уже не спрашивая, а констатируя. — Вы не понимаете. Если не я, пришлют другого. Приказ из Берлина всё равно будет выполнен.       — Но именно ваша смерть этой ночью отсрочит его выполнение, — прошипела она. — А там посмотрим.       Её рука с ножом дрогнула. Он почувствовал это — микроскопическое, непроизвольное движение. Не от страха. От истощения. Спуск по стене, адреналин от провала — всё это отняло у неё последние силы.       И в этот миг аналитический ум генерала, привыкший раскладывать всё по полочкам, дал сбой. Логика кричала: «Охрана! Пистолет!» Но смотрел он не на диверсанта, а на лицо, искажённое не одной лишь ненавистью, а той всепоглощающей усталостью, что знакома любому, кто провёл на фронте слишком долго. В её зеленовато-стальных глазах он увидел то же самое, что ловил в зеркале по утрам — отражение бесконечной, бессмысленной бойни.       Он действовал не из расчёта, а из импульса, дикого и необъяснимого, рождённого в самом нутре этого абсурда. Её внезапное появление было чудом, кошмарным и прекрасным. Она была самой войной, спустившейся к нему с неба, чтобы предъявить счёт. И он, инженер, всегда имеющий план, вдруг захотел совершить нелогичный, единственно человеческий поступок посреди всеобщего безумия.       — Зачем это вам? — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, почти интимно в тишине кабинета. — Чтобы доказать, что можете? Вы уже доказали. Вы здесь.       Её губы сжались. Лезвие всё так же было у его горла, но давление ослабло на волосок.       — Вы не приняли мой подарок утром, — прошипела диверсантка. — Я пришла его вернуть.       — Нет, — покачал головой он, медленно, чтобы не спровоцировать. Его глаза не отрывались от её. — Вы пришли, потому что я стал для вас личным. Я не просто цель на карте. Я — ваша цель. Ваша неудача. Ваша навязчивая идея.       Фон Эпп видел, как его слова находят цель точнее любой пули. Она пыталась скрыть это, но он читал в её взгляде: он был прав. Эта миссия перестала быть просто приказом.       Медленно, давая ей время отреагировать, он приподнялся на локтях. Как и ожидалось, лезвие продвинулось вместе с ним, не отстраняясь, но и не делая контрольного взмаха. Теперь этой девочке было интересно, что он скажет дальше. Какую ещё правду он ей откроет? Кончиками пальцев он коснулся тыльной стороны её руки, сжимавшей нож. Кожа под его подушечками была обветренной, шершавой, но невероятно нежной и живой.       Она вздрогнула, как от ожога. Её глаза расширились от шока. Этот жест был настолько вне её понимания, вне сценария «жертва-убийца», что её мозг на мгновение отказал. Это была не атака, не угроза. Это было… признание? Признание её как равного. Как достойного противника. Как женщины.       — Такая ярость… такая воля… — его шёпот был едва слышен. — Она не для слепого убийства. Она для жизни.       И он подался вперёд. Его движение было рискованным, почти самоубийственным, но рассчитанным на парадокс, на тот клубок безумия, что опутал их обоих. Он поймал её взгляд — растерянный, потерянный, увидевший в нём не просто генерала, не цель, а мужчину, который так же измотан этой войной. И уничтожил расстояние между ними.       Его поцелуй не был нежным. Это был акт агрессии, осквернения всех правил, отчаянная попытка прорваться через плоть вражды к чему-то человеческому, что ещё могло оставаться под камуфляжным комбинезоном. Это был поцелуй-взрыв, поцелуй-капитуляция и поцелуй-победа одновременно. В нём была вся ярость, вся горечь, вся невыносимая напряжённость их встречи. Он был воплем в тишине, мольбой и утверждением.       Катя застыла, парализованная шоком. Её тело на секунду предало её, ответив давно забытым теплом, жгучим воспоминанием о том, что она — живая. Что он — живой. Не цель. Не объект. Человек.       Затем инстинкт и ненависть вернулись с утроенной силой. Она с силой, граничащей с яростью, оттолкнула его, вскочила на ноги, смотря на него с ошеломляющим, животным ужасом. Ужасом перед тем, что он сделал. Перед тем, что он сорвал прикипевшую к ней шкуру солдата и обнажил сбитую с толку, задыхающуюся женщину. Он не просто пощадил её — он разоружил самым страшным и непредсказуемым образом.       Она не сказала ни слова. Слова были бессильны. Резко развернулась, и в следующее мгновение её силуэт растворился в чёрном проёме окна, словно её и не было.       Генрих фон Эпп остался сидеть на полу, прижимая платок к порезу на шее. Губы горели. По крыше заскакали чьи-то лёгкие, быстрые шаги, умолкнувшие в отдалении.       Он так и не позвал охрану. Поднялся, подошёл к окну и смотрел в слепую, непроглядную тьму, в которую она исчезла. Война, эта безликая машина смерти, внезапно обрела одно конкретное лицо. Светло-русые пряди, зелёно-стальные глаза, запах железа и — неожиданно — гвоздики. И вкус её отчаянного, яростного поцелуя — вкус самой войны, горький и живой, который он теперь будет помнить до самого конца. Какого конца? Он вдруг с болезненной ясностью осознал, что дни его жизни сочтены этой операцией по подрыву плотины. Но что теперь было ясно ему совершенно точно — если он и погибнет, то точно не от пули этой опасной, но прекрасной в своём гневе валькирии.