Кинцуги

– Пав? – Худое мальчишечье лицо с неопрятной копной волос просунулось в дверную щель, оглядело пространство лупоглазым взором и протиснулось внутрь комнаты. – Я кое-что нашёл. Павел с огромным трудом отнял взгляд от книги и перевёл на вошедшего Леви. Произведение в лучшем случае было скучным, в худшем – просто нечитаемым, но это было одно из немногих доступных ему развлечений. Строгий постельный режим, ограниченный одной пыльной и гнусной спальней, был настоящей мукой, страшнейшей пыткой, и он любил жаловаться на это только для того, чтобы получить снисхождение в виде ещё одной книги или настольной игры. – Не томи. Что у тебя там? Леви подобрал подолы брюк, неаккуратно скинул обувь и уселся в изножье кровати с очень серьёзным, пасмурным видом. Он достал из кармана фотографию, помял её в руке и что-то пробормотал себе под нос. Очень основательно насупился, будто раздумывая о чём-то крайне важном. Пав, устав это терпеть, просто выхватил фотокарточку из чужих пальцев. Увиденное заставило его нахмуриться. Леви, увидя это, распрямился и сузил глаза. Мальчишка был мастером в придумывании разнообразных теорий заговора, касающихся доктора, приютившего их. Конечно, если говорить честно, Даан более чем странный, загадочный даже человек, в чистоту и невинность намерений которого поверил бы только очень наивный, полуслепой глупец или ребёнок. Павел достаточно прожил на своём веку. Он с одиннадцати лет служил под началом тех, кто сжёг его дом и расстрелял его мать. Он знал, что вероятность первым делом наткнуться на доктора, когда он смертельно ранен, ужасно невелика. Что доктор этот вряд ли будет помогать за доброе слово и красивые глаза человеку, которого видел только однажды, во время словесной перепалки. Даан был мил и обходителен с Павлом из всех людей, а при скудной зарплате доктора в забытом Богом городе имел огромное состояние и четырёхэтажный особняк в своём распоряжении. Как ни крути, был здесь подвох, было что-то подозрительное, за что сердце Павла цеплялось в смятении и недоверии не просто так. Не существовало сказочных добрых волшебников, спускавшихся с небес и залечивающих все раны, пригревающих у себя в доме грязного сироту и лейтенанта вражеской армии по милости огромного, не знающего жестокости сердца. Всё это – сказки, непременно заканчивающиеся моралью о том, что за добрыми открытыми масками скрываются холодные уродливые физиономии. Только вот то, что уверенно рассказывал Леви, было чушью несусветной. Пав мог только подивиться фантазии, связывающей отсутствие у Даана глаза, оккультные практики и две могилы на заднем дворе в одну хитросплетённую и сложную теорию. Он с лёгкостью бы поверил, что доктор сбывает где-то органы своих пациентов, конечно, с таким он даже сталкивался раньше в военных казармах Бремена. Но интеллигентный, хорошо образованный и галантный молодой мужчина никак не вязался с образом сумасшедшего религиозного фанатика, который упорно выстраивал мальчишка. – Это что? – Пав тряхнул фотографией, с неё взметнулось облачко пыли. Признак ненужной, заброшенной вещи. – И где ты это откопал? – В столе Даана, – Тут же отрапортовал мальчик, но имел совесть выглядеть пристыженным под взглядом Павла. – Он отлучился, когда искал мне лекарства, и... Я вот. Нашёл. Она точь-в-точь как изображение девушки на могильной плите во дворе, говорю тебе! Пав посмотрел на фото ещё раз. Желтоватое, но чёткое – явно снято на хорошую камеру. Очаровательная молодая дама с кукольным лицом и густыми волнами чёрных волос, двумя широко распахнутыми глазами и живой улыбкой. Платье в узорах и оборках, слоёное, кружевное, как у принцессы. Она смеялась над кем-то, кто стоял за камерой, и выглядела самой счастливой женщиной в мире – зрелище, поразившее Павла настолько сильно, что он на секунду перестал дышать. – Видишь дом за ней? – Тихонько спросил Леви. – Это же особняк, вот твоё окно! Она жила здесь раньше. Снимок сделан несколько месяцев назад, совсем недавно – Он замолчал на секунду и взглянул девушке в лицо с очень печальным видом. – Она умерла в прошлом месяце, я сверял даты на снимке и на надгробии. – Это странно, – Сказал Пав, нахмурившись. Лицо казалось смутно знакомым, но воспоминания покрыл плесневелый налёт. Все следы существования прекрасной, светящейся счастьем женщины с фотографии были стёрты – ни картин, которые так любят развешивать богачи на стенах в длинных коридорах своих домов, ни цветов на клумбах, ничего. Осталось только изображение на скрытой в кустах могиле и эта маленькая, потёртая фотокарточка. Пыль и одиночество, странное скребущее чувство в глубине сердца клубилось и поднималось в горло горячей волной злости. Вся её история была стёрта намерено и сознательно, с явным умыслом, и глядя на широкую, искреннюю улыбку, Павел не мог не испытать ненависть к человеку, кто посмел сделать что-то подобное. Какое же зверствово – стирать следы памяти невинного человека. Главный вопрос в том, зачем это сделали. Над тем, кто виновник, думать пришлось совсем недолго и поверхностно. Даан утверждал себя единственным жильцом особняка, в то время как его собственного отпечатка в доме заметно не было. Здание было пустым, заброшенным – пыльным и иссохшим, покрытым грязной корочкой забытья и неприязни. Портрет доктора в полный рост в прихожей, как ни странно, отсутствовал. Как и намёк на то, что он когда-либо обитал в этом доме раньше – по словам Леви он путался в коридорах, петлял и вечно забывал где лежат кухонные принадлежности. – Это подозрительно, – Кивнул Леви и прикусил губу. – Как думаешь, её... Убили? – Я никак не думаю, – Резко ответил Павел, сунув фото себе в карман. Мальчик отшатнулся от его тона, вздрогнув сильно и тяжело, на что Пав попытался не обращать внимания. – И ты голову дрянью не забивай. Не надо это. Лучше сыграй со мной в шашки, а то я умру со скуки.

***

Даан разводил огонь в камине, сидя на полу в комнате Павла. Идеально прямая, изящная осанка превратилась в осунувшуюся, сгорбленную в глубокой усталости спину с хребтом, выступающим сквозь пижамную рубаху. Лицо доктора казалось истощенным и глубоко обеспокоенным, блики огня меркли в тусклых глазах. В глазу, если быть точнее. Повязка скрывала правую глазницу, плотно прилегая к холодной коже, маленькая ниточка-завязка пряталась под волосами. Доктор отлично играл роль уставшего человека, и был хорош собой почти настолько, чтобы Пав забывал об опасности, которую он представлял. Синие тени густели под шкафами и в углах комнаты, пучились и плясали в такт с лентами пламени. Павел рассеяно провёл рукой по новым, свежим бинтам, ещё не пропитанным кровью от его раны. Они приносили странное ощущение чистоты, были смоченны в тёплой воде, согревали продрогшие кости, и он не смог задавить укол благодарности к Даану, вспыхнувший на миг. Докторишка был не обязан делать всё это, утруждать себя большим, чем был обязан как врач. Но каждый раз он разводил огонь в камине на ночь, проветривал комнату, разогревал руки, прежде чем прикоснуться к Павлу, и даже – просто глупо – спрашивал на это разрешения. Это было странно, но легко объяснялось тем, что Даан начинал догадываться об их с Леви подозрениях, и хотел показаться милым и гостеприимным хозяином. Может быть, убаюкать их страхи ложью и нежностью, прежде чем сорвать с себя венец доброты и ненасилия. За себя Пав не переживал. Гораздо больше беспокойства вызывал Леви, который почти весь день проводил время с доктором наедине. Конечно, он обещал прийти к Павлу, когда Даан поднимет на него руку – вне зависимости от причины, от того, насколько мальчик был уверен, что это «заслуженно». Павел действительно не хотел знать, что доктор может сделать с ребёнком в порыве несдерживаемой ярости. Он видел Даана в деле во время кровопролитного Фестиваля, с хирургической точностью вынимающего органы из мёртвых и мутировавших. Видел, как он размозжил одному из уродов череп, перемолол в кашицу, после чего с холодом и уверенностью отпилил голову, ради того, чтобы спасти Леви. Док был силён, даже если настойчиво скрывал это, заворачивал в усталую и хилую, плесневелую оболочку. Это казалось бы им утешением ровно до тех пор, пока в один день вся сила и власть этого человека не обернутся против них. Пока раскрытые ладони не сожмутся в кулаки. И Павел мог позаботиться о себе, когда это произойдёт. Даже с ранами, он не зря был лейтенантом. Но видеть, как страдает чертов ребёнок, он не собирался никогда, ведь сама мысль об этом скручивала его внутренности в тугой ком и терзала беспощадно изнутри. Пав некоторое время думал, как подойти к вопросу деликатно и незаметно, пока не понял, что лучше всего будет ринуться напрямик. – Эй, Док, – Позвал Пав, заставляя идущего к выходу Даана терпеливо обернуться. – Ответь мне на один вопрос, а? Кто похоронен на заднем дворе? Доктор молчал, наверное, секунд десять. Это были долгие, выстраданные мгновения, капающие в тазик с тёплой водой и грязными бинтами, стекающие по полосатым обоям на деревянный пол. – С чего ты взял, что там кто-то похоронен? – Аккуратно спросил Даан, что заставило Павла громко и некрасиво фыркнуть. – У меня окна прямо на могилы выходят, – Пав передвинулся на кровати, затаскивая свою больную тушу в сидячее положение. – Я их почти каждый день наблюдаю. Удручающий вид, если ты спросишь. Даан молчал мгновение, пока его глаза не съежились, а улыбка не мелькнула в уголках губ. Пав внезапно подумал, что она у доктора очень отличается от того широкого и подвижного выражения лица девушки на фотографии. У мужчины она хрупкая и незаметная, быстро увядающая, но почти немыслимо тёплая и добрая, колящая прямо в сердце. – Ты не должен вставать с постели, помнишь? – Даан хмыкнул. Внезапно его голос приобрёл тяжёлый, осадочный оттенок. – Там похоронены мои тесть и жена, – Просто сказал он, и Пав смог только раскрыть рот. – Это был несчастный случай. Месяц назад. Меня тогда не было в городе, я был призван врачом на фронт. Неприятная история. Павел смотрел на Даана и его искреннее лицо несколько секунд. Смотрел и понимал, что в открытых словах и мрачном, скорбном голосе скрывается ложь, причём весомая, вязкая и опасная. Пав взглянул на доктора, почувствовав, что его брови сошлись в хмурой гримасе. – Даан, – Начал он, стиснув зубы. Его сердце сделало болезненный скачок в грудной клетке. – Ты причастен к их смерти? Тишина сгустилась, ударила со всех сторон. Это был плохой вопрос, и слишком неаккуратнная интонация могла вызвать мгновенную реакцию. Доктор не сделал ничего. Разве что улыбнулся чуть шире, с блеском грусти в единственном видимом глазу, с чем-то, похожим на отблеск сожаления и боли. Он выглядел пустым на мгновение. – Иногда я прошу себя поверить, что это не так. С этими словами он последний раз улыбнулся и вышел из комнаты, беззвучно закрыв за собой дверь. Его шаги проскрипели в коридоре и затихли далеко, у поворота на лестницу.