Золотые купола Гальфарта

Было у альгалифа Ильраима много жен и каждой из них он дарил свою любовь. И было у альгалифа Ильраима много сыновей. И каждому из них он подарил по роскошному дворцу по всему Барадору. А старшему — венец и Гальфарт. Но не дружны между собой были сыновья альгалифа Ильраима. И после внезапной кончины отца остались недовольны тем, как поделил он меж ними Барадор, и кинулись друг на друга, как стая оголодалых псов, пока из всех не остался один. Звали его Аларох. Он и стал новым альгалифом всего Барадора. Кожа его смугла, что тростниковый сахар, а волосы смольные, как у всех барадорцев. Глаза хитрые, что у лисы, и подведены черным по барадорскому обычаю. Высок и хорошо сложен Аларох: копьем с разбега он может пробить стальной щит и голыми руками сломать шею молодому быку. Все сады и все дворцы принадлежат Алароху, много жен у него, много сестер. Ни в чем не отказывает себе Аларох. Дворец в Гальфарте сияет чистым золотом в полуденном солнце, в прудах его водятся редкие рогатые рыбы, в садах растет самый сочный виноград и самые сладкие финики. Ни в чем не отказывает себе Аларох. Вино у него льется рекой, а сталь копьев его остра и всегда готова к нападению врагов. Однажды ко двору альгалифа Алароха прибыл купец. Купец тот тороговал людьми, как шелками, что в Барадоре никак не запрещалось. Ведь в Барадоре не было ни тюрем, ни заключенных. Утративший свою свободу человек становился не более, чем вещью. Дальнейшая судьба его зависела от того, к какому хозяину он попадет. Купец уверял, что товар его из далекого королевства и так хорош собой, что ни одна барадорская женщина не сравнится с его красотой. Алароху стало очень любопытно, и он велел купцу показать свой товар. А купец не солгал. Юноша из далекого королевства белый, как едва народившийся месяц, а волосы его еще белее кожи. Глаза аметистами блестят. И смотрит он на Алароха так гордо, как на равного. Чувствуется в нем характер. Понравился Алароху его взгляд, его красота, знал Аларох много языков и решил купить этого юношу, хотя и не решил, для чего. Юноши Алароха не интересовали, но как и любой человек, воспитанный и выросший при дворе, он был не чужд искусству и любил красивые вещи. И был уверен, что применение этому юноше найдет. А для начала с ним можно поговорить. Интересно и полезно послушать истории из далекого королевства. Прикоснуться к чужой судьбе все равно что в незнакомой реке искупаться. Всегда приятно испытать это ощущение легкой новизны и необычности, даже если водица оказалась мутной. Аларох велел отвести юношу в достойные покои. Обращаться с ним, как с добрым гостем и охранять, как редкую драгоценность. А вечером, когда звезды зажглись над садами Гальфарта, а во дворце запылали свечи в витражных фонарях, пришел отужинать со своим гостем. И каково было удивление Алароха, когда он узнал, кто его гость таков. Ларсион, единственный сын Радагара Лардийского, посланный отцом королю Милгардоскому гостить заложником в качестве извинений за смерть Милгардской принцессы, ставшей Лардийской королевой — и бывшей ей так недолго! — вышел прогуляться поздним вечером, не подумав о своей безопасности, в компании только одного друга. И вот теперь сидел пленником на мягких подушках перед Аларохом. Между ними вино в серебряных кувшинах, стынут запеченные на углях овощи. Ларсион говорит, что отец его даст щедрый выкуп за единственного наследника. Глупый Ларсион. Он не видел жизни и не пил крови, как Аларох. Беспечный. Невинный. Аларох любовался на него, как не любовался ни на одну жену. Они все его. А Ларсион чужой. И инаковость его Алароху была загадкой. Ему хотелось ее разгадать и в то же время хотелось, чтобы она навсегда осталась неразгаданной. Он не хотел отпускать Ларсиона. Ни за какой щедрый выкуп. — Единственный сын короля Лардийского стоит намного дороже, — проговорил Аларох, откусывая инжир и не сводя пристальных глаз с Ларсиона. — Он стоит половину Ларды. Пивший вино Ларсион поперхнулся. — А до тех пор останешься моим гостем, Ларсион. У нас в Барадоре сады зеленее, чем в Ларде, и вино слаще. Только, быть может, воздух не такой соленый и влажный, но во дворце моем много фонтанов, что укроют тебя своей прохладой в самый жаркий день. Здесь ты никогда не останешься без охраны. И видя по недовольному лицу Ларсиона, что участь ему такая совершенно не по нраву, Аларох ушел. Ушел зная, что кроме него Ларсиону здесь не с кем будет поговорить. И ничто так не развязывает язык, как одиночество. Пусть побудет один. Пусть соскучится. И в следующий раз он будет рад Алароху, как радуются солнцу после затяжных дождей, хотя до этого и проклинали его палящие лучи и ярый зной. Долго упрямился Ларсион, и ни нежнейшие барадорские шелка, ни украшения из витражного стекла, ни редчайшие огненные турмалины не могли смягчить его нрав. Он принимал все подарки Алароха, как принимает море дары с затонувших кораблей, и оставался непокорным, как волны той стихии, на берегу которой он был рожден. Долго Аларох не понимал, что вьется вокруг него, подобно виноградной лозе, не из праздного любопытства. Его тянуло к Ларсиону что-то другое. И однажды высокие расписные зеркала в покоях Ларсиона показали Алароху правду. Он взглянул на свое отражение и не узнал ни своего лица, ни взгляда. И страх, прежде ему неведомый, опалил его душу. Аларох понял, что влюбился. Понял, что для Ларсиона это было давно ясно. Понял, почему Ларсион принимал все его дары, хотя и оставался несговорчив. Потому что он тоже нравился Ларсиону. Потому что Ларсион смотрел на него точно также. И Ларсион тоже не знал, как быть. Как обычно сидели они на мягких подушках, между ними на серебряных подносах спелый инжир да ароматные персики, а Аларох смотрел на Ларсиона такими потрясенными от внезапного осознания глазами, какими никогда еще ни на кого не смотрел. И Ларсион, видя его пораженный взгляд, впервые за долгое время улыбнулся скромной смущенной улыбкой и отвел глаза в сторону, на их отражения в зеркалах. Там и встретились их взгляды. Долго они смотрели друг на друга. Долго в саду их неприязни под барадорским солнцем зрели инжиры да финики. И вот созрели. Из кислых стали сладкими-сладкими. Оставалось только руку протянуть, сорвать. Но они продолжали молча смотреть друг на друга, а потом Аларох поднялся и ушел. Сбежал. Потому что никогда прежде не испытывал такого страха. Никогда прежде не чувствовал себя настолько слабым. Настолько беспомощным. Он боялся потерять Ларсиона, но не мог приказать заковать его в цепи, еще больше боясь потерять ту светлую улыбку, которой Ларсион одарил его. Аларох совсем не знал, что делать. Он мог любить и мог убивать, и мог убивать тех, кого любит и любить тех, кого убивает. Даже если было в сердце его сожаление, оно умирало быстро, не успев отравить его душу горьким ядом. Но Аларох не смог бы убить Ларсиона. И это его пугало. Пугало, что он сам ради него готов умереть. До этого умереть он был готов только за себя. Это было страшно. И Аларох не мог допустить, чтобы Ларсион узнал об этой его слабости. Тогда он и написал королю Лардийскому, что сын его у него в плену и отдаст он его за половину Ларды. Но прежде, чем гонец доберется до Ларды, Аларох еще много раз навестит Ларсиона. И переспелые финики и инжир в их саду упадут с веток прямо в ладони под жарким-жарким солнцем. Застучит, побежит горячая кровь от сердца по всему телу, опьяняя пуще самого сладкого вина, а после придет нега, мягкая и безмятежная, как касание самого нежного шелка под бархатным звездным барадорским небом.