Конец Бога.

Кажется, что кости вот-вот раскрошатся

на много маленьких частиц под тяжестью тела, которое они вынуждены держать так ... долго? Эта пытка без конца и края длится дольше вечности. Или меньше часа? Уже прошла? Только возникла? А, может, ещё не начиналась? Джодах не помнит, когда это началось. Или помнит слишком хорошо. Вспоминает каждый момент, каждое мгновение. Он ещё стоит. Или стоял. Будет ли стоять?

Мысли путаются, слипаются воедино

и проваливаются в бездонную темень божественного ума, оказываясь среди миллионов осколков событий, которые давят на голову, вызывая ту адскую боль, что, возможно, способна разможить череп любого существа вдребезги, оставив лишь огромное множество крошечных осколков на полу.

Но этого не происходит. В том и

трагедия — в собственной бессмертности, в невозможности закончить давление времени, от которого не скрыться нигде и никогда.

Воспоминания — собственные, чужие,

воспоминания Богов и низших существ, их голоса, их плач, их жизни и смерти — всё это будто смешалось в голове в гадкую кашу, но в то же время любая секунда этих жизней и смертей ясно чувствуется, не сливаясь с другой. И эта чёткость, словно острые грани осколков памяти, режет плоть, кости и мозг, пронизывая тело насквозь, до самой глубинной точки души. Каждое движение, каждый вздох, будто сопровождается жуткой болью, которая, по ощущениям, становится только сильнее, когда Ангел лежит без действия. Но можно ли понять, что больнее, когда всякое мгновение продолжения этого жалкого существования кажется пустым, переполненным и абсолютно невыносимым? Когда хочется кричать до хрипоты, плакать навзрыд и истерично смеяться, но ты едва можешь связать и слово?

Когда-то ... недавно или слишком давно,

Джодах Ави не допускал и мысли о желании смерти. Это означало бы признать собственное бессилие, перестать сопротивляться и покорно принять судьбу ничтожного существа, которому суждено быть раздираемым временем изнутри до конца бесконечностей.

Но сейчас, лёжа на холодной поверхности,

пытаясь как можно крепче сжать голову руками, вцепившись в свои волосы и, потеряв всё высокомерие на пару с гордостью, он молит время о пощаде. О скорейшей смерти.

Погружаясь всё пуще в своё отчаяние,

Ави не сразу понял, что его рук коснулся холодный, серый металл. Сосредоточить свой взор на нём было трудно, однако и пары взглядов хватило, чтобы понять — это то, что поможет ему избавиться от мучений. Мироздание, должно быть, сжалилось над ним, даровав возможность наконец обрести столь долгожданный покой. Наконец...

— Мне... жаль.