Все будет хорошо! И даже лучше! (Виталька)

ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО. И ДАЖЕ ЛУЧШЕ! (ВИТАЛЬКА) Клуб шумит, как чайник без крышки. Мы что-то празднуем - дату, зарплату, факт выживания. Алкоголь идёт по кругу, шутки - по второй. Настроение - «дайте две». И среди нас - пацан лет двадцати. Невысокий, метр семьдесят с копейками, тёмные волосы под аккуратное каре, карие глаза: светятся, но не фары - гирлянды. Мордашка - симпатяга, фигура - как у тех, кто половину жизни гоняет мяч во дворе и вторую половину догоняет автобус. Он рвётся быть «наравне со всеми»: тянуть тосты, смеяться громко, подхватывать темы. Но выходит откровенно плохо. Речь вялая, улыбка глуповата - алкоголь уже поставил ему приглушение на голос и включил режим «я всё понимаю, просто отстаю на две реплики». - За что пьём? - спрашиваю я. - За вот это! - радостно отвечает он и обводит рукой весь клуб, включая потолок, бармена и огнетушитель. - Ты как? - уточняю ближе, перекрикивая бас. - Я как звук после аплодисментов, - говорит серьёзно. - Ещё есть, но уже лишний. Нравится. Точнее - он нравится, а не его состояние. Беру его за локоть и веду к бару, где гул похож на дождь в ушах, а не на землетрясение. - Повторять будешь? - Конечно! - геройски. - Воду. - Вот за это и выпьем, - киваю бармену: «два стакана без понтов». Бармен понимает: лёд, лимон, спокойствие. Пьём воду. Он смотрит на меня как на инструкцию по выживанию. - Тебя как звать? - спрашиваю, когда лёд перестаёт звенеть. - Виталька. - И чуть виновато: - Именно так. Не «Виталий», не «Витя». Виталька, да. - Это диагноз или бренд? - Это семейное, - улыбается. - И немножко кармическое. - Меня Андреем, если что. -улыбаюсь. Мы стоим у стойки, слушаем, как под нами слегка липнет пол (кто-то пролил вечность), и как-то само собой разговор перестаёт быть «коллективным». Его тянет обратно к нашим, но ноги не спешат. - Я сегодня хотел быть смешным, - признаётся. - А получился липким. - Смешной - это когда смешно, - говорю. - А липкий - это когда коктейль с сиропом. Давай без сиропа. Он кивает - как те, кто привык запоминать простые правила. Пьёт ещё воды, зажмуривается: - Фу, полезно. - Привыкай. Полезное - это новый кайф. Старый кайф отстаёт по графику. **** С нашей компании летит зов: «Виталька! Давай по шоту!» Он сглатывает, нервно улыбается. - Идёшь? - спрашиваю без нажима. - Я… - он мнётся. - Хочу. Но не хочу. Понимаешь? - Да. Это называется «я взрослый». Взрослым можно хотеть два разноправных «хочу» одновременно. Он смеётся - уже не глупо, а по-настоящему. - Меня сейчас унесёт, если я вернусь, - честно говорит. - А то потом «извините, я был молод и под влиянием… всего». - Тогда давай сделаем вид, что мы вышли покурить, - предлагаю. - Только без «курить». Выходим на крыльцо. Ночь на нас смотрит неоном, откуда-то несётся «ля-ля-ля», но тут тише. Он опирается спиной о стену, закрывает глаза на секунду. - Я, если что, не гордый, - говорит. - Могу быть на воде. - На воде - это навык. На понтах - это дорого. - Ты кто по жизни? - вдруг спрашивает. - Психолог? - Вентиляция. - Чего? - Профессия такая. Да и по характеру - тоже. Я вывожу лишнее, чтобы дышалось. - О, - улыбается. - Тогда выведи из меня мысль, что я должен быть «как все». - Вывожу: не должен. Достаточно быть «как ты», только в фокусе. Мимо проходит бодрый “фейс-контроль”, кивает нам как двум пациентам дневного стационара. Виталька вздыхает: - Я в компании самый младший. Всё время хочется не отставать. - Отставать - это когда ты не там, где тебе хорошо. А сейчас? - Сейчас… лучше, - признаётся. - Я слышу, как музыка есть, а не как она лупит мне по почкам. Снова смеётся. И смех этот правильный - без сиропа, без «я всё ещё крутой». - Слушай, Андрей… - впервые называет по имени, - если меня понесёт обратно - тормозни, ладно? - С кайфом, - говорю. - Но лучше сам. Скажи магическое слово «стоп». - «Стоп» - это не стыдно? - «Стоп» - это бесплатно. Стыдно - платно и с похмельем. Он кивает. Смотрит на дверь клуба, потом на меня, потом опять на дверь. Делает вдох: - Возвращаюсь. На пять минут. Поприветствую - и назад. - Секунда - тоже срок, - одобряю. - Я тут, у входа, как пункт обмена реальностей. Он уходит внутрь - ровным шагом, без геройства. Я остаюсь на крыльце, грею ладони о стакан с водой и думаю, что мне нравится этот Виталька: аккуратная каре-голова, спортивная пружина в ногах, желание «быть с людьми» без навыка «быть с собой». Учится. Живой. Минуты через три он возвращается. Сообщает торжественно: - Я отказался от шота и не умер. - Жаль. На твоих похоронах я бы сказал шикарную речь. - Скажешь когда-нибудь… на моей свадьбе. - запускает шутку и тут же краснеет. - Это я просто… ну… - Скажу, - улыбаюсь. - И шутка - нормальная. Надо только дозировать. Мы ещё немного стоим под неоном, который всем идёт одинаково, и продолжаем пить воду как люди, которые выбрали жить подольше ради хороших реплик. Потом возвращаемся к нашим - не чтобы догоняться, а чтобы досмеяться. - Андрей, - шепчет он уже в толпе, - если что - я рядом. - Если что - я тоже, - отвечаю. - У меня абонемент на «рядом». И музыка снова становится просто музыкой, а не спортивным инвентарём. Виталька улыбается - теперь уже умно. И видно: у него получится. Просто не сразу. **** И всё-таки - компания берёт своё. Его стакан с водой сиротливо стоит на столе, как забытый родственник. Рядом бармен ровняет шоты в аккуратный строй - маленькая батарея «вперед!». «Ма-лой! Ма-лой!» - под одобрительные взгляды он залпом глотает один, второй, третий. На четвёртом делает героическую паузу (публика любит драму) - и добивает. Я наблюдаю молча, с интересом и лёгким профессиональным цинизмом. Вижу, как в нём включается замедленная съёмка: движения тяжелее, мысли длиннее, смех запаздывает на два удара баса. Глаза мутнеют, а достоинство держит спину - пока. Он старается на меня не смотреть - как ученик, прогуливающий урок у кабинета директора. - Молодеее-ец! - хор «старших». - Вот это наш Малой! Само слово «Малой» у них вместо заботы. Универсальный пропуск на чужую глупость. Ещё один шот. Тонкие брызги на барной стойке, аплодисменты по липкому полу. Я считаю в уме, как бухгалтер: «минус реакция, минус координация, минус завтрашний день». Бармен косится: ему всё равно, но мне кажется, он мысленно ставит печать «до свидания, печень». - Жив? - шепчу ему, когда он всё-таки делает вид, что опирается о бар «просто так». - Я… как звук после аплодисментов, - пытается повторить свою шутку, но выходит уже без искры. Компания зовёт его обратно в круг. Там тепло и громко, там он «свой». Внутри - чесотка «не отставать». Снаружи - я, пункт выдачи воздуха. Он делает выбор предсказуемый: ещё один шот. «Ма-лой!» Окей. Я не спасатель, я вентиляция. Значит - выведем лишнее. Без сцены, без позора. Я подхожу со стаканом воды, ставлю перед ним как трофей. Лимон на край, соломинка на «детском», тон спокойный: - Виталька, нужен перерыв. Бармен сказал: у них перегрелся бас и требуется специалист. - Какой… специалист? - моргает. - Ты. По мандаринам и свежему воздуху. Идём, покажешь, где у клуба клапан. Он понимает шутку наполовину, но встаёт. Компания смеётся: - Эй, Малого не воруй! - Верну через три минуты, - показываю бармену два пальца. - С обязательной дегустацией воды. Мы выходим на крыльцо. Ночь дышит ровнее, чем зал. Он облокачивается о стену, закрывает глаза. - Я… хотел как все, - говорит. - А получилось как обычно. - Как все - это миф. Все - это хор. Хор всегда фальшивит, - отвечаю. - Тебе лучше в дуэте с собой. Он хмыкает. Пьёт воду. Делает два честных больших глотка. Лимон кусает как наказание - и вдруг пьяно смеётся: - Фу, полезно. - Бесплатно и без похмелья, - киваю. - Можешь сказать группе, что у тебя срочная миссия: отнести мозги на свежий воздух. Он смотрит на дверь. Там зовут, пляшут, щёлкают рюмками. Здесь тихо, даже неон меньше орёт. И в эту тишину он тихо признаётся: - Меня там все зовут Малой. - А я тебя зову по имени, - говорю. - Виталька. И мне так больше нравится. Пауза. Он кивает. Улыбка возвращается в фокус, глаза проясняются на полтона. - Ещё минутку - и назад, - решает сам. - Скажу, что я на воде. - Скажи, что у тебя тренер по вентиляции. И что «стоп» - бесплатно. Скажи, что ты с Андреем. Они послушаются. Он смеётся снова - уже своим смехом. И это мой любимый звук вечера: чистый, без сиропа. Комично грозит мне пальцем. Компания - есть компания, но взрослость - это когда ты сам выбираешь, кому отдавать своё завтра. Сегодня он, кажется, попробовал выбирать. - Погнали? - спрашивает. - Погнали. Только воду не забудь: она у тебя - главная звезда вечера. Мы заходим обратно. Он идёт к нашим, я - на привычный пост у входа. Смотрю, как он поднимает стакан с водой, слушаю «о-о-о, Малой на минералке», и вижу, как ему теперь легче не смеяться вместе, когда смешно не ему. И это - уже победа. Маленькая, но своя. Бармен приносит счет: Вода,шоты. Я молча прикладываю карту. Не за что, отвечаю на его взгляд. **** К крыльцу он выходит уже честный, без понтов: - Я пьяный, - констатирует. - А до дома далеко. Не проводишь? - Проведу, - киваю. - Но у меня вариант получше: мой дом рядом. Хочешь - проспишься у меня. Там вода, плед «держись» и собака–комендант. - Я… без проблем с собакой, - говорит и тут же спотыкается о воздух. - С проблемами - только я. Мы идём. Ночь липкая, неон шипит. Он пытается идти по бордюру «как по лезвию», я придерживаю за локоть - как за ручку чемодана. - Не потеряю, - успокаиваю. - А если потеряешь - ищи по храпу, - ухмыляется. Лифт, конечно, решает «а почему бы и нет» и останавливается между этажами. Мы выбираем спортивный маршрут по лестнице. На третьем он делает вдох как альпинист, на четвёртом - клянётся бросить шоты, на пятом - спрашивает, можно ли бросить ещё и лестницы. Дверь. В прихожей табличка «ЗДЕСЬ МОЖНО ДЫШАТЬ». Собака (восточно-европейская овчарка) принимает смену караула: один взгляд - «гость трезвеющий?» - второй - «проход разрешён». - Правила дома простые, - говорю. - Вода - тут. Душ - там. Кровать - нет, диван - да. Если станет плохо - вот ведро «позора», но лучше в него не целиться. - Принято, - Виталька серьёзнеет до комичности. - Где зубная щётка для гостей? - В шкафчике. Новая. Розовая. - Я не гордый, - говорит и улыбается наконец своим, не липким смехом. - Я ничего не украду, - сообщает. - Разве что твой сон. - Сон в рассрочку, - успокаиваю. - Утром вернёшь с процентами - яичницей. Усаживаю его на диван. Снимаю с него кроссовки, аккуратно ставлю рядом (пусть видит, что мир не рухнул). Накрываю пледом «держись». Он тянется к стакану, делает несколько больших глотков, выдыхает: - Фу. Полезно. - Бесплатно, - подтверждаю. - И без похмельного хвоста. Пауза. Телефон у него в руке мигает: «МАЛОЙ, ТЫ ГДЕ?». Он гасит экран, кладёт рядом. - Я Виталька, - говорит в потолок. - Спасибо, что по имени. - Пожалуйста, - отвечаю. - У меня абонемент на «по имени». Он закрывает глаза, ещё держится, будто дежурит по собственной жизни. - Если я начну нести чушь, - бормочет, - ты сделай «шшш». - Сделаю, - говорю. - И ещё поставлю воду ближе. Собака выбирает позицию между нами - дипломат с мандатом. Тихо. Виталька шевелится, устраивается удобнее, прячет нос в плед. - Андрей… - полусонно. - Спасибо, что вытащил меня «наружу». - Не за что. Я вентиляция, помнишь. - Удобная профессия, - хмыкает и проваливается в сон. **** Я смотрю на спящего Витальку. Почти детское выражение лица, ровная линия лба, правильная форма головы - та самая, которую ладонью так и тянет погладить. И я почти автоматически провожу рукой по волосам, по виску, по щеке. Он тихо выдыхает, не просыпаясь. Ладонь сама соскальзывает под край футболки: там тёплая, гладкая кожа, молодая грудь, живой ритм дыхания. Я глажу осторожно, кругами, словно успокаиваю море. Спускаюсь ниже. Ремень на джинсах - ну, разве это преграда? Расстегиваю ремень и пуговицу от джинсов, расстегиваю молнию. Двигаюсь дальше. Вот он член! Напряжен. Приятный на ощупь. У меня пропадает самообладание, я начинаю мять его член через трусы, потом отодвигаю резинку и рукой по оголенному члену. Головка открывается самостоятельно. Я начинаю гладить его член постепенно проводя руку до яичек. Беру их в руку и понимаю, что не могу остановиться. Он приоткрывает глаза, хрипловато улыбается: - Подожди… я помогу. Садится на диване, одним движением стягивает футболку, берёт мою руку и кладёт себе на живот - как на правильную полку: - Вот так. Я веду ладонью выше-ниже, по ключицам, по стороне шеи, по плечам; он дышит глубже, плечи опадают. Виталька смотрит вопросительно, кивком показывает на остальное: - Снимать дальше? Я тоже кивком - «только если тебе ок» - и вслух: - Только в твоём темпе. Он стягивает лишнее (без театра), джинсы, носки, трусы, вытягивает ноги, прячет ладонь у меня в локте - фиксация «я здесь». - Ложиться обратно или что-то придумаем? - и сразу, честно, без фокусов: - Только учти, я девчонок люблю. - Я не прошу тебя меня любить, - отвечаю так же прямо. - Достаточно, что тебе со мной хорошо и спокойно. Всё остальное - только по твоему желанию и если тебе нравится. Ну... Или ПОнравится. Он выдыхает, кивает: - Окей. Тогда… давай медленно. И всё, что ТЕБЕ нравится - если что. Но медленно. И еще, я боюсь. -Чего боишься, спрашиваю я. -Боюсь, что понравится, -честно отвечает он. Мы устраиваемся бок к боку. Я держу его за живот, за грудь, за плечи; он - меня за шею, иногда чуть сильнее сжимает - «не спеши». Лбом касается моего виска, улыбается уже по-настоящему. Комната тише ночного клуба - слышно, как посуда в кухне дышит и как собака перекладывается на коврике у двери. - Так, - шепчет он. - Именно так. Я опускаюсь к его члену и беру в рот. Он тихо охает. Мои движения доставляют ему явное удовольствие. Он держит мою голову и регулирует ритм. Член его напрягается еще сильней и он смотрит в потолок, как будто там есть отгадка. Поднимает мою голову и говорит: -Давай поменяемся местами. И эта улыбка, которая делает комнату светлее. Я молча сажусь на диван, а он склоняется к моему члену и бережно берет его в рот. Тихонько посасывает и гладит мои яички своей рукой. Потом начинает неистово сосать и свободной рукой помогает мне кончить. Я просто взрываюсь, но он ловко убирает голову и дает мне кончить самому себе на живот и грудь. Потом берет мою руку и кладет ее на свой твердый член. Я просто несколько раз открываю и опять закрываю его головку, и он кончает на себя, на меня, на все вокруг, в том числе и на диван. Но его член не опадает. Он держит мою руку у себя на пенисе и сам водит ее взад-вперед. И опять кончает. Он продолжает держать мою руку и громко вздыхает. -Это было здорово, улыбается Виталька. И дальше у нас работает только один пульт: без громких эффектов, с хорошим монтажом пауз. Мы просто лежим и слушаем, как выравнивается дыхание. А потом сон - без принуждения, как правильный финальный кадр: тепло, тихо и рядом. **** Утро. Я просыпаюсь первым. Виталька лежит рядом совершенно голый, плед сполз к ногам. Дышит спокойно, лицо - почти детское. Смотрю - и всё у него на грани. Нос: ещё полмиллиметра - и было бы некрасиво, а так - держится, как правильный изъян. Стрижка: вот-вот сорвётся в нелепость, но не срывается. Ногти - ровно настолько не идеальны, чтобы верить, что это живой человек, а не витрина. Форма рук - тонкая, но не ломкая. Ступни - смешные, честные, как будто только что босиком по двору. Тело - тоже на грани: ещё чуть-чуть в любую сторону - и «не зацепило» бы. А сейчас - попал ровно в мой фокус. Я накрываю его пледом, приглаживаю на груди край - чтобы не простыл и чтобы не дразнил судьбу своим «на грани». Он что-то бормочет, не открывая глаз, подтягивает плед до подбородка. Я сижу рядом и думаю: да, вот это оно - не идеальность, а баланс на тонкой линии, где почему-то тепло. **** Я долго смотрю на его нагое тело под пледом - спокойно, как на огонь в камине. Принюхиваюсь: запах обалденный - тёплая кожа, чуть шампуня, немного ночи и мой плед вприкуску. Хочется запомнить это сочетание навсегда, как пароль. Можно отдать полцарства за право видеть и чувствовать это тело рядом: ключицы, на которых удобно оставлять ладонь; грудь, где ровно ходит дыхание; ребро, которое легко нащупать пальцем и никуда не спешить. Я едва касаюсь - проверяю, что он тут, настоящий. И мне хватает. Сейчас - хватает. Я тянусь к нему снова: гладить, целовать - ключицы, грудь, тёплые плечи. Это заводит, удержаться не получается. Он шевелится, просыпается и отвечает тем же - ладонями по моей спине, теми же поцелуями, короткими смешными укусами в плечо и шею. И вот в этой тишине утро говорит громче любого клуба: вчера это ещё можно было списать на алкоголь, на общую ночь и усталость. А сейчас - нет. Сейчас это совсем другое. Настоящее. Мы слипаемся в объятиях и смеёмся - то всерьёз, то на выдохе. Он прижимается всем телом, я отвечаю тем же; ладони блуждают, находят свои маршруты, дыхание сбивается и снова выравнивается. Диван становится маленькой ареной, мы меняемся ролями, пробуем позы, как будто ищем идеальный ключ к одной и той же двери. Я сажусь, он устраивается ближе, и по интонации, по мелким «угу» понятно: то, что происходит, ему нравится так же, как и мне. Я сажусь на диван и подталкиваю его, чтобы он устроился на коленях передо мной. Он понимает с полу-слова и вводит свой член мне в рот. Потом совершает движения, с явным намерением кончить мне в рот. Я помогаю ему, но когда чувствую, что он сейчас поймает оргазм, вынимаю его член изо рта и просто не двигаюсь. Потом опять. Он старается, но мои действия обрывают его удовольствие. Но он не останавливается. Продолжает пытаться, но я в последний момент прерываю. - Ты с девчонками такой же ненасытный? - спрашиваю полушёпотом. - Да, - улыбается. - Но они меня так не тормозят, как ты. Ты это специально? - Специально, - говорю. - Хочу, чтобы тебе было максимально хорошо. Он кивает, берет мой ритм, а я - его. Дальше всё без слов, простое и честное: мы слушаем друг друга и не спешим. Если нужно - «стоп», если хочется - «продолжай». И это работает лучше любых инструкций. Наконец, не выдерживаю я. Я пропускаю тот момент, когда нужно было прерваться, и он бурно кончает мне в рот. Такого количества спермы я никогда не видел и не ощущал. Он кончал долго, судорогами всего тела, запрокинув голову и выливая короткими толчками все, что у него скопилось. Потом он упал головой мне на плечо и я слышу его глубокое учащенное дыхание. -Ты молодец!-говорю я. -Я знаю! - улыбается Виталька. -Я устал. -жалуется он. -Но мне было просто здорово.- Потом подумав: А тебе понравилось?- улыбается. -Да, отвечаю я это было здорово! Потом мы обессиленно ложимся рядом. Он гладит и целует меня, я - его. Блаженство, без слов. - Ты ж помнишь, что я по девочкам? - шепчет Виталька. - Конечно, помню, - отвечаю. Я встаю, надеваю трусы и иду на кухню готовить завтрак. Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. **** Готовлю яичницу и бутерброды, завариваю крепкий кофе. Из комнаты - вода в душе, потом тишина. Виталька выходит - голый, как из рекламы свободы, ни грамма стеснения. Подходит сзади, обнимает, рукой лениво шарит по мне. - Ты хороший, - говорит. Звучит как приговор, но мне приятно. - Ну как? Понравилось? - Да, - серьёзно кивает. - Но я девочек люблю.- Скажи… я ж не стал геем из-за тебя? - Не думаю, - отвечаю, нарезая и краем глаза смотрю на его вставший член. - Не волнуйся, - говорит Виталька. - Я не стеснительный. Задумывается, чешет затылок: - А я тебе реально запал? На меня многие девчонки западают - сам не знаю, почему. Но ты ж не девчонка и не подросток. Почему запал? Или не запал? - улыбается смешно. - Запал, - отвечаю спокойно. - Потому что ты живой. Смеёшься как-то по-настоящему, не изображаешь, пахнешь утром и шампунем, а не понтами. С тобой рядом хорошо - это вся магия. Не «кто ты», а какой. - То есть чары? - прищуривается. - Химия, - усмехаюсь. - Без лаборатории, но работает. - Будешь ревновать к девчонкам? - Ревность - дорогое хобби. Я экономлю. Мне важнее, чтобы честно: если уходишь - скажи, если возвращаешься - стучи. Он кивает, глотает кофе, всё ещё голый, довольный собой и миром: - Нормально. Значит, я тебе правда нравлюсь? - Правда, - подтверждаю и кидаю ему шорты. - Надень хотя бы это. Кофе горячий - бережём твое имущество. - Вот о чём ты думал, когда мы были вместе? - О тебе, - произносит Виталька и продолжает гладить меня. - А честно? - Совсем честно? - Совсем. - Тогда… о девчонках. Которые делают мне приятно, а я - им. - Значит, ты не гей совсем, - усмехаюсь. Мы садимся завтракать. Виталька - голый, будто нарочно бравирует своей наготой. Ест с аппетитом, как ни в чём не бывало; мне смешно и чуть неловко, а ему явно уютно. - Ты б оделся, - говорю я. - Ага! - смеётся Виталька. - Типа: «или крестик сними, или трусы натяни»?- Не волнуйся, - говорит Виталька. - Я не стеснительный. - Шорты? - напоминаю на всякий случай, больше для порядка. - Потом, - бормочет в ключицу. - Я сначала довольную сцену доиграю. - Репетиция? - Премьера, - усмехается и целует ещё раз, уже мягче, короче. Собака из прихожей смотрит строго, как контролёр морали: «у нас тут вообще-то завтрак». Я выключаю конфорку, чтобы не поджарить никому ухо, и прижимаюсь щекой к его виску - проверяю, не кино ли это. Сердце у него стучит ровно, без позы. Руки - лёгкие, уверенные, но без нажима, как у человека, который не торопится выиграть, а хочет побыть рядом. Я беру его рукой за член. Он совсем не напряжен. Я легко им просто балуюсь. Мне это приятно. Он держит мою руку на своем члене. - Ты же понимаешь, что так я кофе не донесу, - говорю. - Донесёшь, - отвечает. - Просто медленно. - Это у меня получается, - признаю. - Но всё-таки… шорты? Он смеётся, наконец отлипает, берёт с табурета первые попавшиеся и, уже натягивая, кидает через плечо: - Не переживай. Я не играю против тебя. Я просто иногда играю в тебя. И вот тут становится яснее: не бравада, не номер, а его способ сказать «мне хорошо». Остальное - разберём по чашке кофе. Сажаю его напротив, ставлю кружки. Смотрит прямо, но с искрой - как будто уже знает, что я спрошу. - Ты ж никому из наших общих не расскажешь, что было ночью? - А тебя это пугает как-то? - уголок губ вверх. - Пугает версия «про нас», рассказанная чужим ртом. Я за тишину. - Тогда спокойно, - кивает. - Я не пресс-служба. Если кто спросит - «ночевал у друга». И точка. Пауза. Я собираю следующее. - А тебе… это вообще надо? Со мной. Не из жалости? Не «по приколу?». - Мне было хорошо, - отвечает без пафоса. - И спокойно. И смешно местами. Это не отменяет девчонок, но это не «прикол». Не ставь диагноз, ладно? - Не ставлю. Ставлю правила. Он усмехается, как будто готовится записывать. - Первое: ничего никому без согласия второго. - Окей. - Второе: если хочешь просто чай - говори «чай». Если хочешь близости - говори «хочу». Если не хочешь - «стоп». Без викторин. - Нормально. Я слова знаю. - Третье: ко мне можно трезвым и живым. Если «после клуба» - с водой и без героизма. - Принято, - кивает. - И я заранее пишу, если исчезаю на свидание. Не буду пропадать «в тумане». - Четвёртое: я тебя не покупаю заботой. Ты - не обязан мне ничем. - И ты не обязан спасать меня от меня, - добавляет он. - Но иногда… толкни. - Толкну, - говорю. - По плечу, не в бездну. Я опять кладу ему свою руку на член. Вернее, на шорты, но там, где должен быть член. Он не отстраняется, а, как-будто, ближе придвигается. Член его твердеет у меня в руке. -И зачем ты заставил меня это надеть? -Смеется. Смотрит внимательно. - А ты меня ревновать точно не будешь? - Буду иногда морщиться. Но это не повод запрещать тебе жить. Мне важнее, чтобы честно. - Честно - могу. С враньём у меня дар плохой. Моя рука все еще на его члене. Он вибрирует в моих потугах сжать его еще крепче. Он пьёт кофе, отставляет кружку, тянется к моей руке - просто кладёт сверху. - И ещё, - говорит. - Я не играю против тебя. Если перегну - скажи. - Скажу, - киваю. - И ты скажи. Тишина садится между нами без тяжести. Собака проходит в кухню, останавливается у стола - «протокол одобрен». Виталька улыбается уже без бравады: - Значит так: «чай», «хочу», «стоп». Никому - без двоих. И трезвый - плюс. - Угу. И ещё пункт пятый. - Какой? - Шорты - в общественных местах обязательны. - А что? Не нравится? Ладно, - смеётся. - А настроение у меня сейчас… - говорит он, снимает шорты и подходит ко мне. Его член стоит почти вертикально. Головка открыта. Он подходит ко мне и вводит свой член мне в рот. -Да! Так здорово! Я беру его член в рот и с радостью жду, когда он кончит. И вот - оно! Он охает и выливает сперму мне в рот. У меня нет сил сдержаться. Всё начинается по-новому: объятия, поцелуи, взаимные ласки. Он серьёзен; меня накрывает чувство разрешённости. Наконец всё стихает. Он садится напротив: - Кофе есть ещё? - Сейчас сделаю, - отвечаю. Он сидит голый, я - у плиты, тоже голый. Тихо, тепло, и нам хорошо. - Я пойду? - спрашивает он. Взгляд - просящий: «а можно остаться?» - Как хочешь, - говорю я. - Мне надо встретиться с девушкой. Обещал её по городу провести, - говорит он устало, без особого желания. - Как хочешь, - повторяю. Думает. Со смешком: - А ты бы хотел, чтобы я остался? - Честно? Да. Он задумывается, смотрит в сторону: - Ревнуешь? - Да, - честно отвечаю. - Но мы же договорились, - напоминает он спокойно. Я киваю. - Спокойно. Но - да, хотел бы. Он гладит свой член рукой, будто оттягивая паузу. - Я б тоже остался. Но привык держать слово. Ты меня простишь? Взгляд - ехидный и весёлый. - Не-а! - я смеюсь. - Конечно прощу. Если пообещаешь вернуться. Он сразу становится серьёзным: - Обещаю. Я привык держать слово. - Когда? - спрашиваю. - Не могу сказать точно… но буду помнить. - Когда? - повторяю, уже мягче. Он улыбается, чуть наклоняет голову: - А ты меня будешь ждать? - Буду. Только не делай из меня «Ждуна»! - Хорошо, - говорит Виталька. - Сегодня вечером приду. - Улыбается. - Чёрт! Я думал, это растянется на дни-недели, - восклицаю. - Конечно, я буду ждать тебя, Виталька! - Я думаю, мне надо одеться перед выходом. Или и так сойдёт? - озорной взгляд. - Не думаю, что сойдёт… хотя можно попробовать, - смеюсь. Он натягивает трусы, джинсы, долго ищет носки, находит; кроссовки, футболка. Подходит ко мне, обнимает, целует в шею - я отвечаю, но в щёку. - Надо, - говорит. - Я обещал. Но тебе я тоже обещал. И помни: мне девчонки нравятся. Хоть ты и хороший. Подмигивает и уходит за дверь. **** Выгуливаю собаку. Она знает маршрут лучше меня: где почитать новости на столбах, где поздороваться с голубями. Я иду за ней и прокручиваю утро как плёнку. Что я сделал правильно? Дал ему воду, душ, плед, кофе - без стыда и без счета. Звал по имени, не «Малыш» и не «Герой вечера». Спросил прямо, без допроса. Назвал правила простыми словами: «чай», «хочу», «стоп». Не уговаривал остаться, когда он сказал про свидание. И главное - не покупал близость заботой. Кажется… Что сделал неправильно? Поторопился с «когда?». Поймал себя на том, что проверяю обещания на прочность, как дверные петли. Потрогал его, когда он ещё спал - хоть и мягко, хоть и проснулся он спокойно, но всё равно вопрос к себе: не забежал ли вперёд? И да - ревность. Она влезла в голос, я это слышал. «Буду ждать» - норм, а вот «когда?» - уже нотка из другого оркестра. Ревную к девчонкам? Да. К городу, который ему улыбается неоном? Тоже. Хочу его постоянно - смешно, как подросток. И понимаю, что так бывает. Со мной. У него есть своя жизнь. Моя задача - не подписывать себя на роль круглосуточной станции «Приют и Грезы». Я не должен становиться проектом «сделай мне хорошо и всегда». Он пообещал прийти вечером. Придёт ли? Может - да. А может - забудет: двадцать лет, компания, случайная встреча - и вечер перестраивается на лету. Я не наивен: обещания в этом возрасте - как мыльные пузыри, красивые, но ветру не указ. И всё равно хочется верить, что не забудет. Хочется поставить чашку на стол, заранее насыпать кофе, как будто звук ключа в замке - дело техники. Собака останавливается, смотрит на меня снизу вверх: «идём?» Идём. Я ей завидую - у неё всё просто: рядом - хорошо, не рядом - жду у двери, но не вою. Меня бы так научить. Ведь хочется именно выть. Что делать дальше? Дышать. Делать свои дела. Не строить сценариев за него. Если придёт - будет тепло и тихо. Если нет - будет всё равно тепло, просто чуть тише. Я оставлю свет на кухне, но не буду сидеть у окна, считая минуты. Не превращусь в статую ожидания. Я взрослый человек с собакой, с чайником, с умением открыть дверь, когда стучат, и закрыть - когда нужно, вру я сам себе. И ещё - про правду и игру. Я не понимаю Витальку до конца. Это нормально. Людей до конца не понимают - их принимают или нет. На сегодня я его принимаю таким: смешным, смелым, прямым, решительным, настоящим. Завтра посмотрим. Свет на кухне будет гореть не как маяк, а как знак: «здесь нормально». Этого достаточно. Ну и яичница - тоже. **** Сижу на кухне. Девять вечера - тишина. «Ещё рано», - успокаиваю себя. Десять - нет. «Гуляет», - говорю себе. Одиннадцать. Начинают подползать подлые сомнения. Двенадцать - ревность. «Он там сейчас с кем-то куролесит, обо мне не вспоминает». Час ночи - ревность уже жжёт. «Он сейчас с какой-то девчонкой, которой можно всё: гладить его тело, целовать, где хочется». Два - всё. Иду спать. Ждать нечего. Ложусь, а мысли всё о нём: как его ласкают, как ему хорошо… без меня. Проваливаюсь в сон. Глухой. Обиженный. Почти со слезами. Но с именем. Это имя: Виталька! **** Звонок в домофон вырывает меня из сна. - Спишь, что ль? А обещал ждать! - голос весёлый, хмельной. Машинально жму кнопку открытия, проворачиваю замок в квартире. Прислоняюсь к стене: это сон? Наяву? Трясу головой. Слышу шаги на лестничной, дверь распахивается - и на пороге он. Виталька. Слегка пьяный, но взгляд озорной, живой. - Не дождался, что ль? - смеётся. - Я ж говорил, что я больше по девчонкам… но ещё я говорил, что держу обещания! Кроссовки - по коридору, кофта - на пол, дверь - закрыта. И он виснет у меня на плечах, горячий, пахнет улицей и смехом: - Я соскучился. Пытаюсь встряхнуть мысли в голове. Виталька! Как я мог усомниться в нём? Я - дебил. Машинально провожу его на кухню. - Кофе? Чай? Он смеётся своей пьяно-весёлой головой: - Сначала - душ, если ты не против. Извини, но я ж по девчонкам! Сбрасывает носки, джинсы, трусы, футболку. Поднимается и всей своей прекрасной голой фигурой идёт к ванной: - Столько терпел - потерпишь ещё чуть-чуть, - говорит добрым, весёлым взглядом. Дверь за ним закрывается, слышу, как включается душ. Я не могу терпеть и ждать, встаю и иду туда же. Дверь не заперта. Его голое тело омывают струи воды. Он не пугается: - Тоже в душ? Заходи, места хватит, - улыбается. Я смотрю на его голое тело со струйками воды, раздеваюсь и захожу. Мы крепко прижимаемся друг к другу. - Извини, что заставил ждать и усомниться во мне, - говорит Виталька, гладит меня. - Ты хороший, - шепчет. - Ты лучший, - отвечаю и глажу его. Выходим из душа на кухню. Я - в трусах, Виталька, как всегда, голый. - Опять диван? - спрашивает он со своей очаровательной улыбкой. - Кровать, - отвечаю и тоже невольно улыбаюсь. - Ого! Быстро! - смеётся. В спальне нас встречает собака и занимает центр матраса с видом «я тут давно». - Третьим будешь? - шепчет Виталька. - Только если без храпа, - говорю собаке. Та вздыхает и уступает нам кромку цивилизации. Виталька плюхается поперёк, как победитель прыжков в длину, тянет меня за запястье: - Давай без героизма. Просто рядом. Я сегодня и так весь день бегал «по девчонкам», - подмигивает, - а сейчас хочу тишины. Ложимся. Он укрывается моим половинчатым полотенцем, я - пледом «держись», потом меняемся - так удобнее. Он прижимается плечом, засовывает ладонь мне под шею - «подушкой побудешь?». - Буду, - говорю. - У меня как раз смена. - Я правда держу слово, - шепчет уже спокойнее. - Обещал - пришёл. - Слышу, - отвечаю. - И спасибо, что без хора. Мы какое-то время просто дышим в один такт. Он утыкается носом в ключицу и, не открывая глаз: - Если захраплю - толкай. - Толкну. Только аккуратно. - Ты всегда аккуратно, - улыбается. Тишина заполняет комнату. Собака выбирает место у двери, даёт короткий «всё под контролем». Я чувствую его тёплую тяжесть на руке и думаю, что это, возможно, и есть «быстро»: не обещания и не речи, а вот так - прийти, лечь и уснуть рядом. - Эй, - шепчет он уже из полусна. - Завтра чай сделаешь? - Сделаю. - Хорошо. Тогда я окончательно остаюсь до утра. Он выдыхает, проваливается. Я ловлю этот выдох, как доказательство: сегодня не нужно никаких финалов и взрывов. Сегодня достаточно того, что он здесь, в моей кровати, без спектакля, с мокрой челкой и улыбкой, которую я не вижу, но знаю наизусть. И - да - мне хорошо. Мы гладим друг друга. Как новые любовники, и засыпаем в объятиях. Часа четыре. Он: не спишь? - -Неа, отвечаю я. - - А ты хочешь меня в попу? Вопрос звучит смешно, но с надеждой. - Хочу, если честно, отвечаю я. - Тогда давай! Он поворачивается на живот и раздвигает ноги. - Ты точно этого хочешь? - Да. Только осторожно. Я сажусь за его спиной, пытаюсь пальцами раздвинуть его ягодицы. Сначала он напрягается, потом расслабляется. Я кладу свой член ему на ягодицы. - Это будет не больно? -интересуется Виталька. - Потерпи, говорю я и ввожу свой член ему в анус. - Ыммм… - произносит Виталька, но меня уже раздирает желание. Я толкаю свой член ему дальше и дальше. Наконец достиг предела, задержался на минутку и потом продолжил. Ритмично, со вкусом, до конца. Он молчит и о чем он думает, мне не понять, но это в данный момент не важно для меня. Это пркрасное тело, это гладкое тело, эта попа, которая с легким пушком, но, в бороздке, темные волосики, эта прямая спина... Меня возбуждает до крайности. Он почти молчит, только редкие охи. Наконец, я резко кончаю. Не вынимая свое достоинство из него. Ввожу еще несколько раз и обессиленно падаю на него. Мы молчим, казалось вечность. - Тебе понравилось? - спрашивает Виталька. - Очень -подтверждаю я. - Давай теперь наоборот? - Давай, говорю я, вынимаю свой член, даю ему перевернуться, переворачиваюсь сам и жду, когда Виталька введет в меня свой член. Долго ждать не пришлось. Его твердый член вошел в меня и на секунду остановился, Потом он ритмично стал трахать меня. Я лежал и думал о том, что: Как счастливы должны быть девчонки, которых трахает такой прекрасный парень! Он кончил тоже в меня. Его удовольствие я ощущал и руками, и грудью, и головой. Он упал на меня и совсем не спешил вынимать свой член. Отдышавшись: - Тебе хорошо? - А тебе? - Ничего лучшего у меня не было! Улыбка читалась в его словах. **** Утро расправилось на подоконнике. Кофе пахнет честно, как будильник без кнопки «ещё пять минут». Мы сидим на краю кровати, собака в дверях изображает комиссию: без скандалов, граждане. - Слушай, - говорит Виталька, шурша полотенцем на волосах. - Про «после». Я по девчонкам - помнишь? - Помню, - киваю. - А я - иногда по тебе. Без трагедий. Он усмехается, берёт кружку двумя руками: - Тогда давай как взрослые. Не обещаем лишнего, не строим дворцы из слов. Если могу - прихожу. Если не могу - пишу «занят». - Сгодится, - говорю. - У меня в ответ три кнопки: «чай», «хочу», «стоп». Любую можно нажимать без объяснений. - «Хочу» - это не расписка? - уточняет. - Не расписка. Сообщение о погоде. - Норм, - кивает. - А «стоп»? - «Стоп» - всегда без оправданий. Даже посреди улыбки. Пьём молча. Он поглаживает собаку по шее, та сдаёт хвостом знак «пункт принят». - Ревновать будешь? - спрашивает опять. - Иногда да. Я живой. Но сцен не обещаю. Максимум - поджарю лишний тост. - Ладно, - улыбается. - Если что, буду приносить хлеб. Он накидывает футболку оставаясь без шорт и трусов, смотрит прямо: - Я бы хотел приходить сюда не как в кино, а как домой. Без афиш. Можно? - Можно, - говорю. - Дверь открывается по паролю «хочу». Он протягивает ладонь. Я жму - серьёзно, без пафоса. - Тогда договор есть, - подытоживает. - Я не обещаю «всегда», но обещаю «честно». - И я, - отвечаю. - Не буду ждать у окна, но свет на кухне оставлю. И вдруг понимаю, что это не совсем честно. Мы допиваем кофе. Он собирает вещи неторопливо, будто проверяет новый маршрут. В прихожей оборачивается: - Напишу: «иду на чай». - Я поставлю чайник, - говорю. - А если захочешь - просто посиди в тишине. Можешь мне честно ответить на один вопрос? -На какой? - смеется Виталька. -Где таких хороших парней делают? Улыбается: -Это надо у мамы и папы спросить. -И все ж? -не успокаиваюсь я. - Тогда и ты ответь на вопрос. -Произносит Виталька чуть погодя. - а ты хороший или плохой? -Я не хороший. Я всякий. С тобой - хороший, с другими могу быть и нет. Могу быть опасным. -А это надолго? Ну, то, что со мной ты хороший? Улыбается. - Не знаю, но пока- да. - Тогда - договор, - говорит он, чмокает собаку в лоб и исчезает за дверью. На столе остаётся его кружка с отпечатком улыбки на кромке. Вроде мелочь, а правила уже работают: спокойно, ясно, без лишних обещаний. ***** - Я хочу, - пишет Виталька. Телефон дрожит в ладони, как кот под пледом. Я отвечаю без пафоса: - Тогда приходи. Пароль: «чай». Дверь открыта. Через десять минут - шаги по лестнице, короткий стук, его дыхание в прихожей. Он заходит - без шума, без бравады. Снимает кроссовки, смотрит прямо. - Я хочу, - повторяет уже вслух. - Не «по приколу». По-настоящему. - Хорошо, - говорю. - Тогда я напоминаю правила: в любой момент можно сказать «стоп». - Знаю, - кивает. - Если надо будет - скажу. Но сейчас - не надо. Мы стоим секунду в тишине, как перед началом нужной песни. Собака отходит к двери, давая коридору форму. Я кладу чайник, он кладёт ладонь мне на грудь - короткий кивок «здесь». Дальше всё просто: обнимаем, молчим, дышим рядом. Никаких клятв, только ясность. Если бы это была музыка, она играла бы тихо и близко. Я его веду в спальню к моей кровати. Он не сопротивляется, он знает все заветные уголки в моей квартире. -Как ты хочешь? -Спрашиваю я. -Я хочу так, как хочешь ты - отвечает Виталька и с готовностью подставляет мне свой анус. Я всовываю ему в попу палец и чувствую, как орешек его железы играет на пальце. -Еще - шепчет Виталька. Я гуляю по его дырочке, ощущаю, как сжимается и разжимается его сфинктер, слышу, как он охает, чувствую, как ему хорошо. Я не выдерживаю. Вставляю ему свой член и начинаю медленно водить. -Давай быстрее; шепчет Виталька. Я ускоряюсь и в голове: а может смазки? Но ему хорошо и без. Я теряю контроль и кончаю ему прямо туда. Он стонет и я вижу, как ему приятно. Он не соскакивает с члена. Просто начинает ритмично вращать попой. Я пытаюсь вынуть свой член, но он тихо просит: -Не торопись. Сам понемногу слезает с моего члена. -Пососешь?- спрашивает он. - Конечно, Витаська! - Меня так редко называют. Но "Витаська" - это звучит приятно! Улыбается. Я сосу его член, помогая руками, сжимая его яички, дотягивая кожу до конца, что б его головка выглядела больше. Наконец, он кончает. Со вздохом, с дерганиями всего тела, с прижатием его руками моей головы. Я глотаю все. Все, что у него осталось от девчонок, от мастурбации, от радости. **** Утро. Он стоит в ванной, чистит зубы, локтем распахнул зеркало, на полу - его кроссовки как два свидетеля. Голый, спокойный, как человек, у которого на утро уже есть план: почистить зубы, выпить чай, жить дальше. На щели между ягодиц - лёгкие покраснения, как след от вчерашнего смеха, только физический. Я подхожу, глажу его щель между ягодицами. - Щиплет? - спрашиваю, целуя его в плечо.. Он кивает в зеркало, с пастой во рту улыбается глазами: - Нормально. Приятная усталость. Как после тренировки, только тренер симпатичней. - Могу выписать мазь «после побед». - Не надо, - полоскает рот. - Оставь, как памятку. Идём на кухню. Он, не моргнув, так и садится голый на стул, пристраивает полотенце, чтобы «без протоколов». Собака демонстративно отворачивается - строгая комиссия морали. - План на день? - спрашиваю, ставя чайник. - Работы чуть, потом забег к своим. Если потянет - напишу тебе то самое слово, - поднимает палец. - Помню, - киваю. - И второе тоже помню. - Хорошо, - серьёзнеет на секунду. - Я тоже. Он тянется, обнимает за талию, лбом утыкается в плечо - коротко, как подпись: «здесь». - Кофе крепкий? - Крепкий. Но не крепче, чем твой член вчера. - Тогда живём, - улыбается. - И да, на будущее - если вдруг опять останутся «закаты на коже», не пугайся. Это я так люблю. - Не пугаюсь, - говорю. - Я просто запоминаю. - Я опять боюсь, - вздыхает он. - Давай разложим, - говорю спокойно. - Чего именно? «Меня», «себя» или «всех остальных»? Он опирается на раковину, думает: - Всего сразу. Тебя - обидеть. Себя - запутать. Остальным - попасться. И ещё… привыкнуть к твоей тишине, а потом без неё не уметь. - Нормальный набор, - киваю. - Смотри. Про «всех»: у нас правило - никому без двоих. Так что им - мимо. Про «себя»: ты имеешь право хотеть разное. Девчонки не отменяются тем, что тебе со мной хорошо. Это не предательство, это честность. Про «меня»: я взрослый, тяну. Мне важны две вещи - честно и трезво. Остальное договоримся. Он смотрит в зеркало, потом на меня: - А если завтра я не приду, ты решишь, что я… ну… - Я решу, что ты занят. Если пропадёшь надолго - напишу «чай остывает». Всё. Он улыбается, но ещё держит оборону: - Окей. А если меня накроет страх прямо посреди дня? - Пишешь одно слово: «страшно». Я отвечаю одним словом: «здесь». Без лекций. - Нравится, - выдыхает. - Коротко и понятно. Собака проходит мимо и демонстративно не смотрит - комиссия одобрила протокол. Он надевает футболку, берёт кружку, делает глоток. - Чуть полегчало, - говорит. - Остальное допьём чаем, - отвечаю. - А потом выведем страх на улицу - пусть погуляет. Он хмыкает, тянется обнять: - Если что - скажу «стоп». - Если что - скажу «здесь». И в этом обмене двух слов страх действительно сдаёт позиции. Мы идём завтракать, и мир, кажется, снова помещается в кухню, кружку и простую договорённость: жить - без героизма, но рядом. - Боюсь, что ты займёшь мою жизнь. А я не хочу становиться геем. - Не бойся, - говорю. - Плыви по течению. Он усмехается, и вдруг - почти шёпотом, с весёлым придыханием: - Я опять хочу! - Чего? - Тебя. Снова и снова, - чуть виновато. - Ты можешь меня опять? - смотрит с ожиданием. - Могу, - отвечаю. - Я могу тебя всегда. И не только - могу, но и хочу. Он опирается локтями об стол, пододвигает свою попу ко мне ближе. Берет мой член в руки и приводит его туда, куда надо. Я вставляю ему член свободно и до конца. Он убирает руку и шепчет: -Давай. Я даю. Я задираю ему футболку, я вижу его спину, его затылок. Я стараюсь не причинить ему боли, но он требует: -Еще! Сильнее! Я стараюсь. Кончаю опять ему внутрь. Он расслабляется. Уже сам водит анусом по моему члену. Потом бодро соскакивает, поворачивается ко мне: -Отсоси! Улыбка. Я сажусь на колени и сосу его прямой член. Он кончает быстро и с той силой, которая говорит: Я заждался. Берет меня руками за подбородок, поднимает, прижимается ко мне щекой: -Мне никогда так не было хорошо.-шепчет он притягивая мое лицо к своему. Долгий поцелуй. От сердца, от избытка чувств. - И как ты теперь с девчонкой? - Скорее из-за попытки разрядки атмосферы, чем из интереса. -Меня на всех хватит - смеется он. И подмигивает: - Я их чем-то возбуждаю. -А сколько раз ты кончаешь в день? - интересуюсь я, и чувствую, как мой член опять поднимается. -Три-четыре раза. Четыре. - уточняет он. -И это без мастурбации? -вспоминаю я старый анекдот. -Ага- смеется он. И теперь без тебя. Улыбка во все лицо. **** - Я же говорил: люблю девчонок. - Говорил. - Апдейт версии: люблю девчонок. И ты мне тоже очень нравишься. - Принято, - киваю. - Не «вместо», а «помимо», верно? - Ага. Ты - как… знаешь… как тёплый свет на кухне. Не мешает видеть остальных, но с ним спокойней. - Красиво извернулся, - улыбаюсь. - Дальше что? - Дальше без ярлыков, - серьёзнеет. - Ненавижу наклейки. - Согласен. Вместо ярлыков читаем состав: «вода, смех, время». - И кнопки, - кивает. - «чай», «хочу», «стоп». Я помню. Пауза, он смотрит прямо: - Ты не ожидаешь от меня эксклюзива? - Ожидаю честности. Эксклюзив - дорого и ломается. Честность - чинится разговорами. - Договорились, - улыбается. - Тогда мой апдейт ещё точнее: люблю девчонок, и тебе тоже достаётся место. Рядом. По-настоящему, без афиш. Я беру его за руку - для подписи: - Версия принята. Обновление стабильное, перезагрузка не требуется. - Отлично, - смеётся. - Тогда пойдём пить чай. А то у нас, похоже, и чувства, и система - на горячем. - А я люблю тебя. Сильно. И не хочу с тобой расставаться. - Это из-за моей прекрасной попки? - улыбается. - Из-за твоего прекрасного личика, - отмахиваюсь я. Виталька, как всегда, привычно сидит голый. Ни грамма стеснения. - Мне пора, - говорит. - Давай, - отвечаю. Он сначала надевает носки, потом футболку, озорно смотрит на меня. Делает вид, что ищет трусы и джинсы, но мы оба понимаем: эта демонстрация наготы - просто чтобы подразнить. Находит и трусы, и джинсы; футболку не заправляет, потягивается. Футболка поднимается и оголяет его прекрасный живот с полоской волосиков, которые ведут под ремень. Я кладу ладонь ему на живот, он продолжает тянуться и озорно смотрит: - Как? Опять? - смеётся. - Если есть время и желание, - говорю. - Желание есть. Времени нет, - улыбается. **** Он уходит, и воздух в квартире сразу становится тише. Не пустой - тише. Я сажусь на кухне и ловлю себя на том, что влюбляюсь сильнее, чем хотел признать. Не «понравился», не «потянуло» - именно влюбляюсь. По-глупому, по-взрослому, как угодно назови. Перед глазами - его лицо: эта хитрая полуулыбка, от которой на пару градусов теплее. Волосы - ещё мокрые, лезут на лоб, рука сама тянется пригладить. Походка - упругая, нерепетированная. Запах - шампунь, тёплая кожа и что-то, что я уже называю «его». И всё время в голове застревает его «я хочу ещё». Не требование - факт. И я тоже хочу «ещё». Смешно? Нормально. И в то же время я понимаю: это не на всю жизнь. Он честный - «я по девчонкам». Он не строит дворцов из слов, не обещает «вечно», не называет происходящее «любовью». Ему со мной хорошо - местами очень - и спокойно. Но сама идея «люблю тебя, Андрей» у него не вспыхивает, как у меня. У него другая карта мира. И это не делает его хуже. Это делает ситуацию реальной. Я не хочу превращаться в ожидальщика у окна. У нас же есть правила - простые и спасительные: «чай», «хочу», «стоп». Всё остальное - без афиш. Моё дело - ставить чайник и не выжигать на столе слово «надеюсь». Его дело - приходить, когда может, и говорить честно, когда не может. И да, я ревную - иногда. Но ревность не отменяет благодарности за каждую нормальную минуту рядом. Я смотрю на его чашку - отпечаток улыбки на кромке - и думаю: «Любовь» бывает не только семейным подрядом и ипотекой. Бывает вот так: пришёл, согрел, остался на ночь, утром почистил зубы, сказал «я пойду» - и ушёл, оставив после себя воздух, в котором легко дышать. А я - вентиляция. Моя работа простая: не задыхаться и не душить. Собака ложится у двери, как будто ждёт знакомые шаги. Я глажу её по шее и почти шепчу: «Вернётся - хорошо. Не вернётся - тоже проживём». И при этом знаю: если он завтра напишет «я хочу» - я открою. Не потому что «сломался», а потому что люблю. Да, именно так - без гарантий, без «навсегда», но с этой тихой верностью своему чувству. Я ставлю чайник, выключаю свет в комнате и оставляю гореть кухню. Не маяк - привычка. И думаю: пускай угасают ритуалы - сообщения, ночёвки, спонтанные «иду». Чувство пусть живёт своим ходом. Не мешать, не требовать, не присваивать. Любить - не значит владеть. Иногда это значит: «заходи, если захочешь» и «я справлюсь, если нет». **** Жизнь течет, как закипает чайник. Еще вчера было лето, и опять весна. Однажды вечером он приходит. В глазах - грустинка, взгляд задумчивый. - Я посижу у тебя? - Конечно, Витаська. Что случилось? - Ничего, что стоило бы рассказывать… тебе. Это «тебе» режет по живому, но я только киваю на кухню: чайник, кружки, собака - на пост у двери. Мы молчим, пока вода шуршит. Он греет ладони о кружку, смотрит в пар. - Кажется, я влюбился, - говорит наконец. Внутри хрустит что-то маленькое. Снаружи - спокойный голос: - Поздравляю. Она - из тех, кто смеется глазами? - Угу, - он улыбается уголком. - И слушает. -С ней… легко. - Это редкость, - говорю. - Береги. Пауза. Он шевелит ложечкой, не поднимая глаз. - Я думал, как тебе сказать. Чтобы не… Ну, ты понял. - Понял. Спасибо, что честно. Он кивает. Собака подходит, подставляет шею - «дыши». Виталька гладит механически, вздыхает: - Я хочу по-прежнему приходить к тебе. Не за… «тем самым». За тишиной. За чаем. Можно? - Можно, - отвечаю сразу. - У нас же есть правила. «Чай», «стоп» - всегда работают. - «Хочу»… наверное, пока не нажимать, - виновато улыбается. - Сам поставишь на паузу - сам и снимешь. Если когда-нибудь. Или не снимешь - тоже вариант. Он наконец смотрит прямо: - Ты злишься? Ревнуешь? - Ревную, - честно. - Но не злюсь. И не буду мешать. Моё - пожелать вам добра и поставить чайник. - Ты хороший, - говорит тихо. - А ты вырос, - отвечаю. - Вот прямо сейчас. Он смеётся без бравады, утыкается лбом в ладони: - Страшно чуть. Вдруг опять всё сломаю. - Будет страшно - напиши «страшно». Я отвечу «здесь». Это наш короткий кабель. Мы пьём чай. Он рассказывает два смешных факта про неё - как не умеет плотно закрывать крышки, как боится уток в парке (утки, по ее мнению, «с хитрыми глазами»). Я ловлю себя на том, что слушаю внимательно и без соли на рану. Когда чай заканчивается, он встаёт, подходит - обнимает крепко, без продолжения. - Я не пропаду, - говорит в плечо. - Просто стану появляться… по-другому.-Мне надо все осмыслить. Можно я сегодня на диване переночую? Виновато смотрит на меня. -Не вопрос. Диван знаешь где, плед тоже там. Спокойной ночи. Он молча кивает и уходит в сторону дивана. Не раздевается, как всегда, не идет в душ, чтобы смыть с себя посторонние, не мои запахи. Просто ложится в одежде, отворачивается к спинке дивана, укрывается пледом с головой. Я не вижу спит он или еще нет, но меня успокаивает его ровное дыхание. -Ну, вот и все, шепчу я себе. -Вот и все. **** Посреди ночи я просыпаюсь от того, что Виталька устраивается на моей кровати у меня под боком. Делает это тихонько, боится разбудить меня. Я подыгрываю и, как будто машинально, кладу руку на его футболку в районе живота. Он бережно берет мою руку и тихонько перемещает ее на то место на его джинсах, где находится его член. Медленно расстегивает джинсы, приспускает их вместе с трусами и я чувствую его обнаженный крепкий член. Я не выдерживаю. Это выше моих сил. Я начинаю мять и слегка подрачивать это сокровище. -Подожди, -говорит Виталька, быстро встает с кровати, стягивает футболку, садится на край кровати и снимает носки и все, что ниже пояса. Потом так же резко стягивает с меня трусы и бережно ложится на меня. Я чувствую, как встретились наши возбужденные члены, мы тремся друг о друга. Я целую его в шею, в щеку, в ключицу. Он крепко держит мои руки у меня над головой. Потом мы перекатываемся. Теперь уже я сверху. Смотрю на его лицо, оно не улыбается, оно полно страсти и желания. Я пытаюсь поцеловать его в губы, но он резко отворачивается: -Не надо. -Хорошо, Витаська, -отвечаю я и целую его в щеку. -Так можно? -Так можно, говорит он. Только не в губы, пожалуйста. -Я понимаю, произношу я. Он резко переворачивает меня на спину, быстро разворачивается, раздвигает ноги над моей головой подставляя мне перед лицом свои ягодицы, красивые яички и стоящий член. Сам берет мое достоинство в рот и начинает жадно сосать. Без рук. Я отвечаю тем же. Только у меня есть небольшое преимущество, передо мной не только его замечательный член, но и его не менее замечательная дырочка. Я раздвигаю его ягодицы и медленно ввожу туда палец. Он перестает сосать мой член, замирает, как будто раздумывает. Я чувствую, как палец проникает все дальше и дальше, как сокращается и расслабляется его сфинктер. Я медленно вожу пальцем в его отверстии, играю с его внутренностями. -Подожди, произносит Виталька. -Я тебе помогу. Он разворачивается ко мне лицом и начинает медленно садиться на мой член. Садится до конца. На лице спокойная решимость. Он начинает двигаться вверх и вниз, откидывается назад, опирается на свои руки, движения становятся более энергичные. Я держу его член в руке, ощущаю легкую влагу, которая выделяется из его головки. Я большим пальцем размазываю это по его головке. Виталька закидывает голову назад: -Да. Вот так. Вот так. Мы кончаем одновременно. Я, как всегда, в него, он, как всегда, на все, что находится в радиусе его удовольствия - на меня, на себя, на подушку, на простынь, на прикроватный столик с моим телефоном, на пол... Он не торопиться слезать с меня, просто наклоняется к моему лицу и кладет голову мне на плечо. -Это было здорово, шепчет он. “Это было в последний раз” - говорю я себе, а ему: - Да, Витаська. Мы находимся в такой позе довольно долго. Он уткнулся своим лицом в мое плечо. Я слышу его дыхание, чувствую его запах, взъерошиваю его волосы, глажу все доступные мне места на его теле. Просто хочу, чтобы эти ощущения остались у меня в памяти, если не на всю жизнь, то, хотя бы, на долго. Он поднимает свою голову с моего плеча. Внимательно смотрит на меня, возможно, тоже хочет запомнить этот момент, гладит меня по груди, потом медленно слезает с моего члена: - Я в душ - говорит он. - Я с тобой - быстро говорю я и делаю попытку подняться с кровати. - Не надо, Андрей. Я сам справлюсь - опять этот внимательный взгляд, без улыбки даже на краешках губ. - Не надо,-он поворачивается, собирает всю свою одежду и идет в сторону ванной. Оборачивается: -Не надо. Слышишь. Не надо! И это "Не надо!" звучит у меня в голове, как "Все кончено". Я слышу звук воды в ванной. Представляю, как он подставляет свое тело под эти тонкие струи воды, как вода стекает по его обнаженному телу. Он, скорее всего стоит опершись руками о стену положив на них свою голову. Возможно думает. О чем? Ох, я бы сейчас отдал все, чтобы знать, какие мысли сейчас у него в голове. Потом вода выключается, слышу, как он вытирает свое прекрасное тело полотенцем. Потом одевается. Опять пауза, на этот раз минут на пять. Дверь открывается и я вдруг вижу прежнего Витальку. Улыбка во все лицо и только тихая грустинка в глазах, которую не удалось спрятать этой улыбкой: - Ты как?-спрашивает Виталька и подмигивает. -Не грусти, Андрюха! Все будет хорошо и даже лучше. У тебя. Может и у меня. Ведь иначе и быть не может! У хороших людей все в жизни должно быть хорошо! А ты - хороший! Опять подмигивает, потом быстро идет в прихожую, впрыгивает в кроссовки. Я вскакиваю и несусь в прихожую. Попытка удержать? Последний шанс? - Останься… хотя бы на чай, - вылетает раньше мысли. - Сегодня - нет, - мягко. - Сегодня мне надо одному. Осмыслить. Пауза. - Но я напишу. Честно. - Витаська! -шепчу я. -Не надо, Андрюха. Не-на-до. Твердо говорит он. - Мы еще увидимся? - спрашиваю я. - Увидимся. Когда смогу - сам приду. Если не смогу - не пропаду молча. Делает шаг в подъезд, оборачивается: - Спасибо за «можно дышать». Береги его, даже без меня. Я киваю: - Буду. Дверь закрывается мягко. В прихожей - короткое тепло, собака вздыхает. На кухне горит свет. Слово «увидимся» висит в воздухе не как клятва, а как тропинка. Я оставляю чайник тёплым и шепчу в тишину: - Я здесь **** Кафе с окнами до пола - всё видно, как в аквариуме. За стеклом плывут люди; внутри - шум ложечек и уверенность официанта: «еще чего-нибудь?». Я прихожу первым, занимаю столик у стены: чтобы видеть вход и дышать. Собака остаётся снаружи - смотрит на меня сквозь стекло, как на подозрительного лосося. Дверь распахивается - и они. Он - в своей обычной «я справлюсь» походке; она - лёгкая, как знак препинания, в красной куртке. Сразу улыбается - и не только ртом, глазами тоже. - Андрей, это Оля, - говорит он без пафоса. - Я хотел… честно. - Чай? - предлагаю. - Чай, - кивает он с заметным облегчением. - И воду, - добавляет Оля. - Всегда спасает. - Три чая, - говорю официанту. - И воду. - Две, если можно, - поправляет Оля. - Один стакан для меня, второй - для пса у окна. У него вид «я с работы». Официант удивляется, но кивает. Виталька косится на меня с улыбкой: «видал?». Пока ждём, она зачем-то выравнивает под столом качающийся стул - ловко подкладывает салфетку, чтобы не скрипел. Не церемония, а привычка: чинить, что рядом. - Вы правда «вентиляция»? - уточняет Оля. - Правда. - Я киваю на Витальку. - Специалист по свежему воздуху нужен всем. - Согласна. Только мы с ним договорились иначе: у нас три кнопки - «да», «нет» и «потом», - говорит она. - Чтобы не путать людей и остатки совести. - Удобно, - говорю. - А «потом» - это когда? - Когда надо подумать, - спокойно. - Но с дедлайном. «Потом - до среды». Иначе «потом» - это «никогда». Виталька фыркает: - Она меня учит ставить сроки мысли. Вредный человек. Приносят чай и воду. Оля выливает половину в блюдечко, выходит наружу, ставит перед моей собакой. Собака смотрит на неё как на живой аргумент «всё будет хорошо» и пьёт, не отводя глаз. Оля возвращается, не делая из этого жеста события. За соседним столом мальчишка проливает какао, мать растерянно суетится. Оля, даже не глядя на наше разрешение, достаёт из сумки влажные салфетки, подаёт: - Дайте помогу. Пятно лучше не тереть, а промакивать. Вот так. Делает два точных движения - и действительно лучше. - Спасибо, - мать улыбается без сил. - Пустяки, - говорит Оля и уже сидит у нас, как будто ничего не произошло. - Видишь? - шепчет Виталька, - Она везде находит, куда приложить пользу. Даже там, где никто не просил. - Это не героизм, - отмахивается Оля. - Просто несложно сделать легко, когда знаешь, как. Кстати, - поворачивается ко мне, - вам сахар не закрывать плотно, а то прилипнет. - А ты всё закрываешь, - поддевает её Виталька. - Потому что у тебя всё расплескалось бы, - парирует она и… оставляет крышку открытой на миллиметр. Компромисс. Мелочь, а виден их общий ритм: она умеет «себя» и «под тебя» одновременно. - Расскажите мне, - прошу, - как у вас возникло «мы». - На остановке, - говорит он. - Она ругалась на уток. - Я не ругалась, - поправляет Оля, - я вела переговоры. Утки - с хитрыми глазами, с ними надо мягко. - А я предложил прикрывать её своим телом, - смеётся Виталька. - И убежал на шаг вперёд, - уточняет она. - Разведка должна быть впереди. -В общем, он смешной. И настоящий. Не делает вид, что не боится - говорит правду. Это редкость. Я смотрю на него - он не краснеет, не играет: просто слушает, как о нём говорят хорошо, и не отшучивается. Тоже редкость. Телефон у Оли коротко пикает. Она глядит на экран, отклоняет вызов и переворачивает обратно. - Не срочно? - спрашивает Виталька. - Срочно - это кровь и пожар. Это - «потом до вечера». И спокойно мыслями возвращается к нашему столу - без демонстрации жертвенности. Я вижу, как он расправляет плечи: её «я с тобой здесь» звучит громче любых тостов. - А ты его зачем любишь? - проверяю второй полюс. Оля не тушуется: - За несобранные понты. Он много хочет и иногда путается, но приходит честно: «я боюсь», «я рад», «я накосячил». И ещё - он тёплый. Не температура, тепло. С ним рядом хочется делать обычные дела: мыть кружки, идти в парк, спорить про кино, - она усмехается, - и ругаться на уток. - В смысле - спорить про кино? - оживает Виталька. - В смысле ты терпеть не можешь фильмы, где все говорят шёпотом, - говорит Оля. - А я их люблю. Поэтому у нас есть правило: твой сеанс - громкий, мой - тихий, пополам. - Слышал? - шепчет он. - Правила. - Правила спасают мир, - подтверждаю. - И ковры. К официанту подходит мужчина лет сорока, что-то резко спрашивает, тот мнётся. Оля ловит напряжение взглядом, встаёт, парой фраз гладко разводит конфликт: «Сейчас уточним», «давайте я передам», - и всё. Никакой важности, просто умение не разжигать. - А ещё она по-украински со мной говорит, - тихо добавляет Виталька. - Когда у меня день такой… голова в шуме. Она переключает на родное - и мне легче. Оля улыбается уголком: - Бо ти з тих, кого треба не штовхати, а трохи прикривати від вітру. - И уже по-русски: - Вот и прикрываю иногда. - А я - вывожу лишнее, - киваю. - У нас синдикат. Оля вдруг поворачивается ко мне серьёзно: - Можно я скажу вещь, из-за которой многие обижаются? - Попробуйте. - Он мне не принадлежит. И я ему - тоже. Мы просто каждый день выбираем «да», «нет» или «потом». Если завтра будет «нет» - будет больно, но это честно. И всё равно - сегодня «да». Виталька смотрит на неё так, как делают люди, у которых впервые не требовали клятвы, а спросили выбор. Тут понятно, за что любит. Тысяча бытовых мелочей складывается в ответ: она слушает его, а не его роль; умеет смеяться тихо и защищать громко; чинит качающийся стул и не чинит живых людей до состояния «как надо». И ещё - уважает моё место в его жизни, не меряясь линейкой. - Андрей, - говорит Оля, - можно маленькую просьбу? - Конечно. - Если ему станет страшно - вы ему напишите «здесь». Иногда это слово спасает быстрее, чем мы успеваем доехать. - Уже давно на коротком наборе, - отвечаю. Мы доедаем пирог «чтобы жить дальше». Оля режет криво, он направляет нож, я подставляю тарелку - и выходит ровно. Вот за это, думаю, он её и любит: с ней у него получается ровно - не идеально, а ровно. На выходе она первой замечает, что у собаки пусто, доливает воды, гладит по лбу - без сюсюканья. У двери оборачивается ко мне: - Спасибо, что познакомились до сплетен. - Спасибо, что вы - вы, - говорю. Она кивает и, уже на улице, берёт Витальку под локоть - не «держит», а «сопровождает». Идут так, будто им обоим по дороге - и это, пожалуй, главное объяснение любви, которое я видел за вечер.. - Я не люблю ложь, - говорит Оля вдруг. - Это у нас общее. Мы с ним. Поэтому он и позвал вас: «познакомить до сплетен». - Андрей, - наклоняется Оля ближе, - можно глупый вопрос? Вы не против… ну… того, что мы есть? - Я за, - говорю. - Если вам двоим хорошо и честно - я всегда за. Она кивает. На выходе ветром хлопает дверью, собака снаружи приседает от неожиданности, потом узнаёт «своих» и машет хвостом один раз - «одобрено, проходите». Мы стоим у крыльца. Оля убегает к остановке - у неё «пара по смешному предмету». Виталька остаётся на полшага. Обнимает меня дружески, без продолжения, лбом в висок - как подпись: - Спасибо. Я думал, будет неловко. А стало… легче. - Если что - ты знаешь, где дышать, - напоминаю. - Знаю, - шепчет. - Но постараюсь чаще дышать там, где она. Это важно. - Важно, - подтверждаю. - И ещё важно - не врать себе. - Буду стараться, - усмехается. Оля махает издалека. Он делает шаг к ней, потом возвращается взглядом ко мне: - Андрей… если вдруг… ну… - - Пиши «страшно». Я отвечу «здесь». Без лекций. - Договор, - кивает. - И если просто чай - тоже напишу. - Чай - всегда. Он догоняет её лёгким бегом, оборачивается на полсекунды. Я вижу в этом оборачивании всё: благодарность, «не теряйся», «я держу курс». Мне достаточно. Возвращаюсь домой пешком, собака идёт рядом, нос к земле, уши - погодный радар. На кухне ставлю чайник и подвешиваю ключ на крючок. Он звякает еле слышно - не как сигнал тревоги, а как метка, что дверь есть. И это - самый честный итог встречи: мы трое вышли из кафе без сердец, приколотых булавками, но с ясностью, кому куда. А мне - вон туда, на кухню, где свет горит не как маяк, а как простая доброта, которая никого ни к чему не обязывает. **** Виталька снова сидит на моей кухне. На этот раз - вместе с Олей. В воздухе лёгкое напряжение. - Мы к тебе с официальным визитом, - говорит Виталька и смотрит пристально. - Хотим пригласить тебя на нашу свадьбу. -Ого! - отвечаю я.- Молодцы! - искренне радуюсь. - Я очень рад за вас обоих. Медленно встаю и вытираю со стола тряпкой. Виталька расплывается в фирменной улыбке: - Спасибо, Андрюха! Ты снял напряжение. - А чего напрягаться-то? - смеюсь. - Ожидали, что я буду против? Оля держит кружку обеими руками, смотрит в чай, потом поднимает глаза - спокойно, без вызова: - Мне Виталька всё рассказал. Про вас. Не «списком ошибок», не как про тайну, а как про часть своей биографии. Он сказал: «Есть человек, у которого всегда горит свет на кухне. У него есть три кнопки - “чай”, “хочу”, “стоп”, и слово “здесь”, когда страшно». Он пришёл ко мне с этим сразу, до сплетен, до кривых версий. Попросил: «Давай познакомимся - я не хочу делать вид». Она аккуратно поворачивает ложечку, чтобы не стучала о фарфор: - Я могла бы ревновать к прошлому. Но там нечего ревновать: там уважение. Он не торгуется людьми и не обнуляет то, что было тёплым. Он не спрятал вас, не придумал удобную легенду «ничего не было» - выбрал правду, хотя так сложнее. Именно поэтому я его и люблю. За это умение не врать себе, за способность прийти честно и сказать: «вот моя жизнь целиком, без монтажных склеек». За то, что рядом с вами он научился называть простые вещи простыми словами - и пришел ко мне уже с этим языком. Улыбается краешком губ: - Я рада, что у моего будущего мужа есть такой человек в жизни, как вы. Это не тень - это опора. С вами у него получается дышать, а со мной - жить. И мне не нужно выбирать, что “правильнее”. Мне нужно, чтобы было честно. Вот за эту честность - его, вашу, нашу общую - я его и люблю. Виталька улыбается и переводит взгляд с Оли на меня и обратно - пытается поймать реакцию. Я облегченно выдыхаю: - Спасибо, ребята. Это честно. Я и правда очень рад за вас обоих. Если позволите, можем дружить семьями: я с собакой - и вы двое. - Подмигиваю. - Нас скоро будет трое, - встревает Виталька, смеётся. - У нас будет мальчик, - сообщает Оля. - И мы бы хотели назвать его Андрюша. В честь вас. Я опешил: - Даже не знаю, что сказать… - А и не надо, - подмигивает Виталька. - Решение принято. - И ещё, - говорит Оля. - Мы хотим, чтобы вы были его крестным. Мы решили, что он должен вырасти таким же хорошим человеком, как вы. Виталька улыбается. - Я… Спасибо, - шепчу и чувствую, как глаза предательски увлажняются. - Спасибо вам. Вы сделали меня самым счастливым человеком на Земле. Виталька внимательно смотрит мне в глаза, видит мою предательскую слезу. Я стал сентиментальным по возрасту.: - Всё будет хорошо, Андрюха. И даже лучше. Смотрит в упор, будто ждёт взрыва.Кухня дышит паром из чайника, собака делает вид, что спит, но одно ухо - на меня. Виталька вертит чашку, как штурвал: - И… ещё кое-что пояснить. Пауза. Он не прячет взгляд, просто ищет правильные слова, чтобы не порезаться. Потом не стесняясь Оли, как будто нас двое на этой кухне: - Помнишь то моё «не надо» в ванной? - спрашивает спокойно. - Ты тогда услышал это как «не хочу». А я имел в виду другое. «Не надо» - это было «не держи». Не пытайся называть вечным то, что у нас было правильным и живым. Не превращай нас в проект с дедлайнами. Мне с тобой было хорошо. И от мысли об этом мне до сих пор хорошо. Он стучит ложечкой о край, ровно два раза - как ставит в голове галочки. - У меня своя жизнь, - продолжает. - И в ней место для тебя есть. Не как для тени прошлого и не как для запасного аэродрома. Как для человека, у которого всегда горит свет на кухне и который умеет писать одно слово: «здесь». Я буду помнить о тебе. Но и ты помни обо мне - не как о потере, а как о части своей нормальной биографии. - А сейчас? - спрашиваю, чтобы не молчать в важном месте. - А сейчас жизнь продолжается, - улыбается он. - И я счастлив с другой. Не «вопреки тебе» и не «вместо тебя». Просто - с ней. Мы с Олей умеем быть рядом так, как у меня не получалось ни с кем: без понтов, без гонки, с её «да/нет/потом до среды». И это не отменяет того, что ты научил меня кнопкам «чай», «хочу», «стоп». Это твоя школа. Я её не забуду. Собака щёлкает когтями по полу - делает круг, как будто ставит печать. - Тогда то «не надо» было ещё и про заботу, - говорит он. - «Не надо» - причинять себе боль моей решительностью. «Не надо» - спасать меня, когда я умею доплыть сам. И «не надо» - думать, что если я ухожу, то вычеркиваю. Не вычёркиваю. Я киваю. Горло подбрасывает ком, который делает вид, что он чайная крошка. - Хорошо, - говорю. - Тогда моей репликой будет «понял». Я не буду делать из нас музей. И не выключу свет на кухне. Он же не маяк, он про тепло. - Вот, - вздыхает Виталька. - Это и хотел услышать. И ещё… Если когда-нибудь накроет - я напишу «страшно». Ты ответишь «здесь». Но не каждый раз, ладно? Мне важно научиться справляться и самому. - Договор. И обратно работает так же, - улыбаюсь. - Если тебя укачает счастьем - пиши «жив?». Я отвечу «жив». Он смеётся тихо. Смотрит на сахарницу, закрывает крышку до щелчка - дисциплина быта как форма нежности. - Знаешь, почему я её люблю? - вдруг спрашивает. - Она не делает из меня «правильного». Она чинит качающийся стул, а меня - нет. И когда говорит «нет» - я не чувствую, что стал хуже. А когда «да» - понимаю, что меня выбрали, а не пожалели. И рядом с ней я не забываю про тебя. Просто… рядом с ней у меня появляется дом, а рядом с тобой - воздух. Дом без воздуха не работает. Вот и всё. - Красиво извернулся, - говорю, чтобы спрятать мокрый блеск. - Ладно. Тогда я буду твоим отделом вентиляции на аутсорсе. - И свадебным гостем, - уточняет он. - С собакой-комиссаром, если пустят. - Комиссар придет в галстуке, - обещаю. - И не будет лаять во время клятв. Мы допиваем чай. Он достает из кармана маленький брелок-чайник, кладёт на стол. -Символику люблю, - смущенно улыбается. - Это тебе. Чтобы помнил, что у меня всегда есть пароль «чай». Я верчу брелок в пальцах: металлическая мелочь звякает, как честное «увидимся». - Виталька, - говорю уже почти шёпотом. - Спасибо, что назвал вещи своими именами. Мне как раз этого и не хватало - ясности без хладагента. - Ты хороший, - отвечает он без подмигивания. - И я правда рад, что ты рядом - по-своему. - А ты - лучший! **** Гостиная дышит жизнью как давно не было в этой квартире: ковёр - как взлётная полоса, на столе - чай, печенье, детские крошки как следы преступления. Собака смиренно выполняет роль дорожного конуса. Андрюшка носится кругами на маленьком пластиковом велосипеде - мягкий мяч под мышкой, улыбка во всё лицо. Поворот головы - один в один Виталька. - Тормоз… - начинаю я. - …нет у нас такой педали, - смеётся Виталька. - Андрюх, это же твой крестник. - Ке-стный! - радостно сообщает карапуз и целится мячом в собаку. - Только не в инспектора движения, - прошу. Собака кивает: «Поддерживаю». Оля поправляет сыну челку: - Скажи дяде Андрею «спасибо». - Па-ба! - удовлетворенно говорит Андрюшка и строит мне глаза. - Похож? - спрашивает Виталька, но это риторика. - Угу, более чем - говорю я. - Только уши, кажется, от Оли. - И умение выживать в хаосе - тоже, - улыбается она, ловко перехватывая кружку за секунду до катастрофы. Карапуз ныряет ко мне на колени, тычет в пульт от телевизора. - Это опасное оружие, - говорю важно. - Тут две безопасные кнопки: «чай» и «стоп». - Чай! - орёт Андрюшка и жмёт как в финале. - Понял, шеф, - ставлю чайник. - Раннее развитие. - Он реально твой ученик, - хмыкает Виталька. - Сначала чай, потом философия. - Порядок спасает мир, - соглашаюсь. - И ковры. Андрюшка слезает, прокатывает мяч по коридору, мяч утыкается в собаку, собака с видом мудреца перекатывает его назад носом. - Командная игра, - констатирует Оля. - Без травм. Я протягиваю малышу новый мяч - мягкий, полосатый: - Подарок от крестного. - Моё! - широко улыбается Андрюшка и тут же бежит показывать «моё» всем подряд даже ошалевшей собаке. - Слушай, - тихо говорит Виталька, когда малыш уходит на второй круг, - спасибо тебе. За всё это «можно». - На здоровье, - отвечаю. - У меня по-прежнему вентиляция: вывожу лишнее, оставляю воздух. Оля смотрит на нас двоих и качает головой: - Два взрослых мальчика и один официальный. - И одна собака - главный взрослый, - добавляю. Андрюшка вдруг тормозит у моего дивана (о чудо, педаль нашлась), забирается рядом, кладёт голову мне на колено. Секунда - и дыхание выравнивается. - Вырубился, - шепчет Оля. - Насмотрелся на крестного, - шепчет Виталька. - Спокойный эффект. Мы сидим молча. Чай остывает, свет мягкий. Виталька смотрит на спящего сына и на меня - тот самый его старый взгляд, только глубже. - Хорошо у тебя, - тихо говорит. - Здесь можно дышать, - отвечаю по привычке. Собака дежурит у двери. Виталька укрывает малого пледом, движение - до смешного знакомое: ровно так же, как когда-то подтягивал на мне одеяло. Оля улыбается - тепло, без ревности. - Крестный, - шепчет она, - вас официально повысили: вы теперь и «подушка безопасности». - Приму должность, - киваю. - Зарплата - чаем и вот этим смехом. В комнате тихо. На ковре - полосатый мяч, на диване - маленькая теплая тяжесть, на столе - следы хорошего вечера. И в каждом повороте головы спящего чуда - Виталька, только без грусти. **** Сижу и смотрю на эту картину: Оля смеётся глазами, Виталька ловит мяч у ковра, Андрюшка сопит уже у Витаськи на колене - и понимаю, что вот она, жизнь, без афиш и громких заявлений. Всё остальное - мои претензии, мои «хочу ещё», мои попытки поставить чувства на таймер - это не счастье, это жадность, аккуратно переодетая в романтику. Ребёнок, который засыпает, не спрашивая разрешения у драматургии. Настоящее не шумит - оно дышит. И у меня, кажется, наконец хватает ушей, чтобы это слышать. Я был жадным до Витальки: «ещё, ещё, и навсегда, как в кино с финальными титрами». А правильно - по-человечески: чай на столе, плед на коленях, собака дежурит у двери, а крошки от Андрюшкиного печенья - как валютa счастья мелкого номинала. Никто никому не обещает вечность, только тёплое «я здесь». И этого вдруг хватает. Я люблю Витальку - не «держать», а радоваться его свету. Люблю так, чтобы не мешать ему жить дальше и лучше. Оля рядом с ним - и мне от этого спокойно, как от исправного термостата: у них дом, а у меня - воздух. Я честно счастлив, что им двоим хорошо; это не поражение, это взрослая форма «ура». И ещё - Андрюшка. Он как продолжение Витальки, не заменитель, а прямой мост: тот же поворот головы, те же смешные попытки въехать на диван с мячом под мышкой. Я люблю его без инструкций - просто за это «моё!» и за россыпь крошек по столу. Эти крошки - мой учебник счастья: собирать по крупинке, ладонью, не пылесосом; не на «чёрный день», а на нормальный, где чай остывает вовремя и плед греет ровно. Иногда я провожу пальцем по столешнице, смахиваю пару сладких точек в ладонь и думаю: вот так и живётся. Без «навсегда», но с «сейчас». Любовь - не метраж, а плотность. И если вдруг станет страшно - у нас по-прежнему есть короткие слова: «чай», «стоп», «здесь». Остальное - крошки. Я безумно рад за них обоих - за Олю с её тёплой улыбкой, за Витальку, у которого в глазах исчезла та старая усталость, за это маленькое чудо - моего крестника и тёзку. Рад так, как давно не был: просто, без «а что если», без торгов с небом. И понимаю, что Виталька был прав, когда говорил: «Всё будет хорошо и даже лучше». Он иногда шутил, но здесь - попал. Я улыбаюсь ему - специально, как ставлю чайник заранее, - чтобы получить обратно его фирменную улыбку. Получаю. Да, Виталька. Уже сейчас хорошо. А будет - ещё лучше.